Главная » Книги

Скиталец - Любовь декоратора

Скиталец - Любовь декоратора



Скиталец

(Степан Гаврилович Петров)

Любовь декоратора

   Декоратор Костовский запил в такое время, когда именно не следовало запивать: готовилась к постановке феерия, успех которой исключительно зависел от красоты декорации. По городу расклеили анонс, нужно было устраивать различные приспособления, писать новые декорации, и вдруг случилось то, чего так боялся режиссёр: Костовский запил.
   Это всегда случалось в самое горячее время, когда он был до-зарезу нужен, и происходило нечаянно, в виде неожиданного несчастья. Словно злой дух подталкивал его в такое время, и запретная влага казалась ему неотразимо-заманчивой: он испытывал непреодолимое влечение испытать чувство преступности, поступить наперекор всему, во вред самому себе, но непременно так, как хотел бес, который на это время в него вселялся.
   Сильные впечатления становились положительно необходимы этой бурной, талантливой натуре - и он обретал их в пьянстве. Дни загула были у него всегда полны интересных встреч и странных приключений, свойственных только ему одному.
   Зато, вытрезвившись, он принимался за работу с какой-то неистовой энергией: кругом него всё тогда кипело и трещало, а сам он горел огнём вдохновения.
   Его не прогоняли за пьянство только потому, что это был дивный декоратор, гений своего дела.
   Он вредил репутации труппы скандалами, приключениями, небрежною и грязной одеждой и всей своей плебейскою внешностью, но зато из-под его кисти выходили восхитительные, художественные декорации, за которые публика вызывала "декоратора", и о которых потом печаталось в газетах.
   В труппе, за кулисами, все сторонились от Костовского, и никто не хотел водить с ним знакомства; хористы тоже "пили", но считали себя людьми высшей породы, чем рабочий-декоратор, и не принимали его в свою компанию, а хористки и балетные танцовщицы относились к нему как к существу бесполому, избегали его и смотрели на него с брезгливою гримасой. Он тоже мало интересовался ими.
   Ему нравилась только одна - Юлия, маленькая балерина, да и ту он любил только как художник, когда она плясала на сцене, освещённая электрическими лучами рефлектора, которым управлял он же. Ему нравились некоторые повороты её хорошенькой головки, и он любовался ею, отличая её в толпе других балерин более светлым лучом. "В жизни" он никогда не заговаривал с нею, а она делала вид, что не замечает его внимания.
   Живя в каком-то странном одиночестве, без любви и друзей, не интересный ни для кого в труппе, но "необходимый" для неё, - он испытывал беспредметное чувство "обиды" и - запивал.
   Так запил он и теперь, когда был в сильной степени "необходим".
   Толстый режиссёр стоял по окончании репетиции на сцене и разговаривал о Костовском с поверенным по делам труппы, щёголеватым брюнетом еврейского типа.
   Широкое, жирное лицо режиссёра выражало сдерживаемое озлобление, озабоченность и грусть.
   - Ну, скажите вы мне, пожалуйста, - говорил он как бы сквозь слёзы, между тем, как в груди его клокотала целая буря, - ну, что я теперь буду делать? Ч-что я теп-перь б-буд-ду д-дел-лать?
   И, беспомощно скрестив на толстом брюхе пухлые руки, он злобно и грустно посмотрел на собеседника.
   - Свинство! - отвечал поверенный. - Запил ещё на море, когда мы сюда ехали, и до сих пор не просыпается, пьёт себе и знать ничего не хочет! И, знаете, ведь он в дороге свалился с парохода! Это было забавно. Лежу я себе, сплю. Вдруг шум. Стоим у Ялты. Шторм. Кричат: "Человек упал в море!" Я вскочил. "Кто такой?" - "Костовский!" - "А, Костовский, а я думал - кто другой!" Я опять лёг спать, потому что Костовский - не человек, а свинья.
   - Как же он упал? Пьяный?
   - Конечно. Заснул на палубе, а про него и забыли. Пароход накренился, море его и слизнуло.
   - Хо-хо-хо! - басовито засмеялся режиссёр.
   - Хе-хе-хе! - тоненьким смехом откликнулся поверенный. - Но всего забавнее, что море его не приняло: не успел Костовский проснуться, как его уже опять на палубу бросило. Удивительный случай! Такого подлеца и море не принимает!
   Режиссёр засмеялся генеральским басовым смехом, от которого затряслось его обширное чрево.
   - Где же он теперь? Не разыскали ещё? - спросил он, несколько смягчённый рассказом о приключении с Костовским.
   - Здесь. Вытрезвляется в костюмерной. Искали его, искали и, наконец, настигли, голубчика, в кабаке, в самый разгар драки с какими-то мастеровыми, не дали кончить драку и багажом доставили сюда. Под глазами у него теперь вот такой фонарь.
   - Позовите-ка его сюда, пьяницу.
   Молодой человек суетливо побежал через сцену и скрылся за кулисами. В пустом театре гулко разносился его взывающий, тонкий голос:
   - Костовский! Костовский!
   Вскоре он вернулся к режиссёру, подмигивая и как бы желая сказать: "Сейчас начнётся комедия!"
   - Сейчас придёт: стыдно ему, мнётся...
   Послышались медленные, неровные шаги, и на сцену вышел человек, который возбудил столько негодования и не был принят морем.
   Это был человек среднего роста, сильного телосложения, жилистый и мускулистый, несколько сутуловатый. Одевался Костовский в синюю блузу, испачканную красками и подпоясанную широким ремнём. Грязные, замасленные брюки заправлял в высокие сапоги. Костовский имел вид обыкновенного рабочего. Руки у него были длинные как у гориллы, жилистые и, должно быть, очень сильные. Сила чувствовалась даже в его некрасивом, но характерном лице с развитыми скулами и большими рыжеватыми усами, свешенными вниз. Из-под сдвинутых бровей мрачно и вместе с тем добродушно смотрели голубые глаза. Особенностью этого лица являлось ещё выражение стремительности и необыкновенной энергии. Под левым глазом красовался огромный синяк - след искусного удара. Жёсткие светлые волосы его торчали во все стороны непокорными, злыми вихрами, и весь Костовский производил впечатление существа размашистого и неукротимого.
   Он застенчиво и вместе гордо поклонился, никому не подавая руки.
   - Что же это вы делаете, Костовский? А? - холодно обратился к нему режиссёр. - Пьеса назначена на завтра, а придётся её отменить! Зачем вы мне пакостите, скажите, пожалуйста? Честно ли это с вашей стороны? Зачем вы пьянствуете? Вон какое у вас под глазом украшение! Стыдитесь!
   Костовский попятился, запустил в свои вихры огромные пятерни и вдруг весь загорелся страстным, неукротимым чувством:
   - Марк Лукич! - воскликнул он хриплым, глухим, но проникновенным голосом. - Я - пил! Но теперь - баста! Я сделаю всё, что нужно! Сегодня суббота, спектакля нет, я не выйду отсюда до завтра! Я всю ночь буду работать! Я! Я... Ах ты, Бож-же мой!
   Костовский потряс в воздухе руками, и, казалось, весь был охвачен отчаянной энергией. Он жаждал работы как искупления.
   - Да ведь вы понимаете ли, что нужно сделать? Нужно написать новую декорацию во всю сцену. И написать хорошо! Понимаете ли? Х-хар-рашо написать!
   - О, я напишу! Я напишу! - воскликнул Костовский, воодушевляясь и запуская в жёсткие вихры все десять пальцев.
   Он, забывшись, прошёлся по сцене и остановился против режиссёра.
   - Расскажите мне суть, какая должна быть декорация, для чего она? - спросил он более спокойно.
   - Видите ли, это будет второй акт. Двое заблудились ночью в степи. Место должно быть дикое, глухое. На них нападает страх. Тут происходят сверхъестественные вещи. Вот вы и напишите такую степь, чтобы всё было: и даль, и мгла, и тучи, и чтобы публике жутко делалось...
   - Довольно! - прервал Костовский. - Я напишу вам степь. Я буду работать ночью, при лампах, на сцене. Завтра всё будет готово. Материал есть?
   - Всё есть, только работайте! - вставил своё слово поверенный.
   Но Костовский уже почувствовал декораторское вдохновение. Он отвернулся от своих начальников, не слушая, не видя их, позабыв о них. Он встал посреди сцены и, теребя свои вихры, закричал мощным, повелительным голосом:
   - Гей, Павел, сюда! Ванька, беги ко мне живо! Поворачивайтесь, чёртовы дети, Костовский работает!
   Театральный рабочий Павел и подмастерье Ванька, личность юркая и чумазая, страстно преданная сцене, засуетились, расстилая громадное полотно, притаскивая кисти и краски.
   - Ну, - сказал поверенный режиссёру, - слава Богу, образумился, пьесу теперь не придётся отменять! Пойдёмте обедать, ему теперь не надо мешать.
   Они ушли.
   Сцена всю ночь была ярко освещена. В пустом театре было тихо как в могиле. Только раздавались иногда шаги Костовского, когда он, с длинной кистью в руке, то подходил к полотну, то отходил от него. Кругом стояли вёдра и горшки с красками...
   Работа кипела у Костовского. С подбитым глазом, весь перепачканный в красках, с торчащими вихрами и усами он совершал своей огромной кистью какую-то титаническую работу. Глаза его горели. Всё лицо было вдохновенно.
   Он творил.
   Утром в одиннадцать часов вся труппа, собравшись на репетицию, стояла толпой перед произведением Костовского. Артисты, хористы, хористки и балерины смотрели на громадную декорацию то со сцены, то из партера и высказывали свои мнения. В глубине сцены, во всю её ширину висела гигантская картина.
   Это была степь.
   На первом плане она заросла густым и высоким бурьяном, репейником и перекати-поле. Дальше виднелась печальная степная могила, густо поросшая травой, а потом уже и развернулась безотрадная, глухая степь с бесконечной, удивительной далью, степь сказочная, богатырская, бездорожная, безлюдная... Казалось, что вот-вот из-за могильного кургана покажется Илья Муромец и гаркнет:
   - Есть ли в поле жив человек?
   Но молчит угрюмая степь, грозно и мрачно молчит, а на горизонте вырезаются могильные курганы, и ползут косматые, зловещие тучи. И нет конца этим тучам и могилам, и бесконечна эта страшная степная даль...
   От всей картины веяло мрачным настроением. Оно давило душу. Казалось, что вот-вот произойдёт здесь что-то страшное, что могилы и тучи имеют какое-то символическое значение, что они как будто живые... Правда, на близком расстоянии в декорации Костовского ничего нельзя было разобрать: какая-то грубая мазня и ляпня огромной кистью, широкие мазки, спешные штрихи и больше ничего.
   Но чем дальше отходили от неё зрители, тем всё яснее и яснее выступала картина громадной степи, одухотворённой могучим настроением. И чем пристальнее смотрели на неё все, тем всё более и более поддавались ощущению жуткости.
   Наконец, все разразились похвалами декоратору.
   - Ай да Костовский! - гудела вся труппа. - Молодчина! Талант! Эдакую чертовщину напустил!
   - Что ж! - наивно отвечал он. - Мы - народ мастеровой: работать - так работать, гулять - так уж гулять! Мы этак!
   Все смеялись над ним, но говорили о нём целый день: никогда ещё не писал он так удачно.
   А он продолжал орудовать в своей декораторской, и энергия его только ещё разгоралась. Во время репетиции он писал "индийский храм", кричал на своих приспешников и даже крикнул в пылу вдохновения на самого режиссёра, который хотел было ему что-то указать.
   Он был неукротим, невменяем и величав. Он расхаживал по своей мастерской ещё более вихрастый и грязный, чем прежде, писал великолепный, фантастический "храм" и переживал счастье вдохновения. Весь вид его, взбудораженный бессонной, вдохновенной ночью, был олицетворением силы и страстной энергии: бледное лицо с синяком и торчащие злые вихры, пламенные глаза, из которых словно исходили голубые лучи - всё говорило, что вдохновение Костовского вспыхивает не на минуту, но горит долго, неиссякаемым, ровным светом.
   Он весь ушёл в свой "храм", когда почувствовал около себя чьи-то лёгкие шаги и ароматный запах. Он обернулся: перед ним стояла Юлия.
   Она стояла в костюме балетной танцовщицы, т. е. почти без костюма, так как на репетиции приходилось танцевать. Это была маленькая, хорошенькая брюнеточка в розовом трико, белых башмачках и воздушно-лёгкой коротенькой юбочке. Высокая, крепкая грудь её ровно и спокойно дышала, а свежее, золотисто-смуглое лицо улыбалось. Миндалевидные, чёрные глаза, подёрнутые влагой, смотрели нежно и словно обещали Костовскому нечто. В балетном костюме она напоминала сказочную фею. Трудно было представить существо, более противоположное Костовскому, чем эта фея. Она была вся - изящество и лёгкость, а он - неуклюжий, тёмный, размашистый, смущённо стоял перед ней и с восхищением смотрел на неё. Длинная кисть в его руке опустилась на пол, к её ногам...
   Костовский позабыл свою работу. А она звонко рассмеялась, сверкая мелкими острыми зубками, подошла к нему ближе лёгкими, грациозными шажками и, протягивая ему свою маленькую ручку, смело сказала:
   - Здравствуйте, Костовский!

* * *

   Прошло несколько месяцев.
   Громадный оперный театр был переполнен публикой. За кулисами кипела работа, происходила давка, суета и беготня.
   Сквозь занавес слышалось гудение толпы, и доносились торжественные волны оркестра.
   Рабочие метались как угорелые, устраивая декорации; блоки визжали, а сверху из какой-то тёмной высоты то спускались, то поднимались огромные полотна, стены дворцов, купола, леса и морские волны.
   Всей толпой рабочих распоряжался Костовский.
   Он был неузнаваем. Лицо его помолодело, посветлело, голубые глаза светились весело и счастливо. На нём блестели лакированные сапоги, и ловко сидела бархатная куртка; вихры не торчали.
   - Спускайте морское дно! - крикнул он звонким голосом.
   Спустили огромное полотно с изображением морского дна. Декоратор отошёл на несколько шагов и ещё раз с любовью посмотрел на "морское дно": это было его новое произведение.
   - Слушай, Павел! - закричал он опять. - Когда поплывут наяды - ты пусти Юлию ниже всех, по дну её пусти!
   - Слушаю!
   Пробежал сценариус, человек, на истасканном бритом лице которого уже давно запечатлелось циничное знание закулисной стороны всего на свете.
   - Ангелы, чёрт вас побери! - орал он хриплым голосом. - Наяды, что б вас... По местам!..
   Наконец, всё было готово для того, чтобы наяды на блоках могли проплыть через сцену по "морскому дну".
   Костовский уже стоял на вышке с электрическим рефлектором, направленным на сцену: он сам устраивал световые эффекты для освещения декораций и действующих лиц.
   "Морское дно" озарилось и зажглось нежным, поэтическим светом.
   Этот зеленовато-серебристый свет как будто проникал сквозь воду сверху, оттуда, где блещет яркий солнечный день.
   А здесь, на дне, всё жило, не зная света.
   В перспективе стоял коралловый риф, а кругом него жадно протягивали по воде свои ветви странные полуживые растения, плавали слизистые медузы...
   Внизу, на первом плане, зияла мрачная подводная пещера, а из неё высовывались отвратительные щупальца огромного спрута, и неподвижно смотрели два его зелёных глаза.
   И среди этого первобытного, уродливого мира вдруг появилась чудная, прекрасная женщина с распущенными волосами и голыми плечами, у которой вместо туловища было рыбье тело, покрытое блестящей, серебряной чешуёй. Красоту её чудной головки и роскошных плеч как бы оттенял безобразный подводный мир.
   Она проплыла как рыба, гибко и свободно извиваясь, сверкая чешуёй, а за ней показалась другая, третья, четвёртая и целая стая.
   Тела их светились прозрачно-молочным светом, серебряная чешуя горела голубыми искрами. Освещённые лучами рефлектора, они, по воле Костовского, стали дивными, сказочными красавицами.
   Но всех их затмевала одна. Она плыла ниже всех, почти по дну, и выделялась из всех яркостью своей красоты.
   Она была освещена лучше, обольстительнее всех: нежнейшие лучи рефлектора тепло и любовно падали на неё, бежали за ней и, лаская её гибкое тело, придали обольстительное выражение её лицу, а глаза сделали похожими на звёзды.
   Она казалась созданной только из света, и этот свет незаметно менялся с каждым моментом. И она менялась, рядясь в тысячу оттенков, и казалась царицей моря.
   Она чувствовала, что волшебник-декоратор наделил её дивной красотой, что восхищённая публика готова греметь аплодисментами в честь этой красоты, и, проплывая вблизи декоратора, благодарно вильнула ему блестящим рыбьим хвостом, на который вдруг посыпался, по воле щедрого, влюблённого декоратора, целый ливень разноцветных бриллиантов...
   Она уплыла за кулисы, а он, приподнявшись на цыпочки и счастливо улыбаясь, послал ей из-за рефлектора воздушный поцелуй.
   В труппе все знали об этой закулисной любви: Юлия всегда возвращалась из театра в сопровождении Костовского, они жили в одной гостинице, и его номер приходился рядом с её номером. Костовский был постоянно с ней и любовался на красавицу, а она охотно позволяла ему ухаживать за собой. Он бегал за ней как верная собака и подолгу терпеливо дожидался её у дверей женской уборной, пока она беззаботно разгримировывалась, переодевалась и болтала с подругами.
   На этот раз по окончании спектакля ему особенно долго пришлось стоять у лестницы. Из женской уборной то и дело выходили закутанные женские фигурки и уходили с другими мужчинами, которые дожидались у лестницы каждый свою женщину как и декоратор.
   Толпа редела, а "её" всё не было.
   Печально и озабоченно стоял Костовский, безучастно смотря вокруг и уповающе посматривая на дверь уборной.
   А дверь отворялась всё реже и реже, и вышли почти все женщины.
   Наконец, вышла хористка Роза, бойкая еврейка.
   - Что вы тут стоите? - протянула она, удивлённо поднимая брови и делая лукавую гримаску. - Я - последняя, больше никого нет, а Юлию вы прозевали: она давно уехала!
   - Как уехала? - спросил Костовский, и на лице его выразилась острая боль.
   - Ха-ха-ха! - рассыпалась Роза серебристым смехом. - Очень просто, ещё до конца спектакля с поклонником своим уехала, а вы, миленький, давно уже ей надоели!
   Декоратор отшатнулся и схватил себя за вихры.
   - Неправда! - сказал он глухо.
   - Ну, вот ещё! - затараторила Роза. - Сам виноват! Ей только и хотелось выдвинуться. Вы её всегда так освещаете, что за ней теперь весь первый ряд ухаживает! Она сделает себе карьеру! А вы ей теперь больше не нужны!
   Еврейка засмеялась и, таща свой узел, побежала по лестнице.
   Костовский долго стоял неподвижно на прежнем месте и, объятый тишиной и тьмой пустого театра, чувствовал, как в груди его, сначала понемногу, а потом всё сильнее и сильнее разливалось пламя жгучего страдания.

* * *

   Когда он постучался в дверь её номера, Юлия встретила его холодно.
   Влажные глаза её равнодушно и спокойно блестели из-под густых чёрных ресниц, чёрные волосы, небрежно зашпиленные, лежали роскошной короной, и два густых локона свешивались на её полные щёки. На ней был широкий японский костюм из дешёвой материи и лёгкие туфли.
   - Юлия... - прошептал Костовский, задыхаясь от волнения.
   - Садитесь! - сказала она небрежно и ничего не замечая. - Займитесь чем-нибудь; мне, право, некогда занимать вас...
   - Юлия...
   Она прилегла на кровать и углубилась в чтение книги, как будто ей никак нельзя было оставить чтение.
   Его бесила эта ненужная хитрость женщины: зачем хитрить и этим ещё более оскорблять его, когда можно сказать прямо.
   - Юлия, ты говоришь со мной как с гостем, которого нужно занимать? Что за церемонии?
   - Тут нет никаких церемоний! - отвечала она, внезапно оскорбившись. - Это - простота отношений: кто чем хочет - тем и занимается. Вот я - читаю... И вы чем-нибудь займитесь, а скучно будет - уйдите.
   Она выгоняла его.
   Костовский свирепел от этой "простоты отношений" и от её перехода с прежнего короткого "ты" на "вы".
   - Послушайте! - сказал он раздражённо и тоже переходя на "вы". - Мне нужно поговорить с вами... Я подожду, когда вы кончите читать...
   Она не отвечала и, полулёжа на кровати, смотрела в раскрытую книгу. Наступило тяжёлое молчание.
   Костовский сидел за столом и молча смотрел на Юлию: облокотясь на подушки, она лежала в грациозной кошачьей позе, подобрав под платье ножки, обутые в лёгкие туфельки, и эти маленькие туфельки шаловливо прятались под складками платья, дразня Костовского.
   Сквозь лёгкое платье обрисовывались красивые очертания её тела, широкие рукава позволяли видеть по локоть её маленькие, полненькие ручки, и вся она была так мила и грациозна, что Костовский, ненавидя её в эту минуту, всё-таки чувствовал влечение обнять её...
   Он отвёл от неё глаза. Комната её была бедная - дешёвенький номер гостиницы, освещённый электричеством. У двери стоял гардероб с её костюмами, около стола - комод и зеркало... На вешалке у входа в комнату висела её плюшевая кофточка, затканная кошачьими лапками. Он долго с ненавистью смотрел на эту кофточку и на кошачьи лапки. И ему вспоминалось, как прежде она ласково встречала его, усаживала в кресло и, смеясь, нежно гладила ручкой его жёсткие вихры, и как отрадно было этим вихрам ощущать прикосновение нежной, маленькой ручки.
   Она быстро отшвырнула книгу и гневно встала с постели.
   - Вам не о чём со мной говорить! - вскричала она, краснея. - Всё уже переговорили! Пора кончить эту любовную канитель, это миндальничание!
   Костовский весь затрясся и встал из-за стола.
   - Канитель... миндальничание... - с горечью повторил он. - Юлия! Что же случилось между нами?
   - Ничего между нами не было и быть не могло! - энергично заявила она. - Мы слишком разные люди... ничего общего... и... нам надо раззнакомиться!
   Она двинула стулом, села в угол, где было темнее, и посмотрела на него из темноты своими большими чёрными глазами: у этих глаз было всегда одно и то же выражение: на кого они смотрели, того и приглашали куда-то и обещали что-то, без ведома их обладательницы. Отталкивая, она в то же время звала его к себе.
   - Я понимаю! - печально заговорил он, подсаживаясь к ней. - Тебе хочется расстаться со мной, у тебя есть, говорят, другой... кто-то из первого ряда... Что ж? Расстанемся... Только зачем эти хитрости и зачем ссора? Я не хочу, чтобы всё это кончилось так скверно - ссорой: мне хочется, чтобы после хоть вспомнить можно было... Но, Юлия, знай, что эти... из первого ряда... презирают тебя... унижают... смотрят как только на тело... а ведь я... я - л-люб-лю тебя, чёрт тебя возьми, проклятая!
   Он держал её за руки выше локтя и тряс в своих лапах.
   - Фи! Как это грубо! Ругается! Пустите! Пустите, вы мне руки вывихнете! Грубый!
   Ей хотелось поссориться с ним. Он, в свою очередь, почувствовал прилив зверской злобы, страстное желание растерзать, избить, вытолкать её...
   Он ещё крепче сжал её руки. Глаза его позеленели, зубы скрипнули, и на сильных скулах обозначились желваки.
   - Ай! - вскрикнула она.
   Но он уже бросился перед ней на колени.
   - Милая, дорогая, золото, солнышко моё, радость моя! Ты для меня - всё! Все мои мысли и все мои чувства - всё для тебя, и от тебя, и - к тебе! О, я груб, я - зверь, но я люблю тебя! Без тебя нет мне жизни! Опять погружусь на дно, откуда ты вызвала меня! Ну, милая, ну, счастье моё, прости меня... видишь, я целую твои руки, твоё платье... я плачу... прости!..
   И, стоя перед ней на коленях, этот большой и сильный человек ловил маленькие ручки маленькой женщины, целовал их, целовал её платье и плакал...
   Когда он поднял голову, то вдруг поймал на себе её внимательный, странный взгляд: в этом взгляде чёрных глаз, подёрнутых влагой, не было ни любви, ни сострадания к нему, ни презрения, но было что-то очень обидное, похожее на любопытство, но бессердечнее, чем любопытство: это была любознательность естествоиспытателя, с какою он режет живого кролика, или любознательность собирателя насекомых, когда накалывают на булавку редкого, замечательного жука и смотрят, как он корчится на булавке. Он даже и теперь интересовал её, только как нечто оригинальное, самобытное: резкие переходы от грубости к нежности, странность объяснения, вспышка зверской злобы и вслед затем унижение перед ней и слёзы - всё это было очень интересно.
   Но Костовского словно молнией озарило: он понял настоящее, истинное отношение к нему Юлии и почувствовал, что ранен ею смертельно, что она только интересовалась им, но любить его никогда не могла, что она - существо совсем другого мира, чем он... что он чужд ей. Слова замерли в груди Костовского. Он замолчал, схватил шапку и опрометью, не взглянув на Юлию, выбежал из гостиницы.

* * *

   Костовский почти бессознательно очутился в грязном извозчичьем кабаке. Давно уже он не запивал, но теперь почувствовал, что ему необходим кабак, и надо, чтобы кругом шумели голоса, и крякали извозчики, чтобы пахло водкой, и в ушах звенела кабацкая посуда.
   Он сидел в углу кабака один, за маленьким столиком, и пил водку. Перед ним стояла бутылка с этим напитком и скверная кабацкая закуска. Грязная скатерть была облита водкой и пивом, тусклые керосиновые лампы под потолком слабо освещали кабак, наполненный пьяными людьми. Все они галдели, пили, звенели посудой; бледнолицые половые бегали, подавая напитки, а в соседней комнате щёлкали бильярдные шары, и кто-то из игроков, каждый раз, когда ударял кием, запевал тенором весёлые куплеты:
  
   Хожу ли я, брожу ли я...
  
   - Десятку в угол, дуплетом! Р-раз!
  
   Всё Ю-ли-я да Юлия...
  
   - О, ч-чёрт! - ворчал про себя Костовский, наливая десятую рюмку и мрачно опрокидывая в своё горло жгучий напиток.
   Он злился, что и здесь, в кабаке, "она" преследует его. Он решил "забыть" её навсегда: он презирал её, он её ненавидел и не хотел вспоминать о ней.
   Кабак повеял на него своими звуками и запахами, облегчая страдания Костовского давно знакомым колоритом чего-то родного, вольного, прежнего.
   Но мало-помалу мысли его незаметно удалялись из кабака, опять появлялась "она" и не отходила прочь.
   Она была теперь в костюме "наяды", с рыбьим телом, в серебристой чешуе, ярко освещённая разноцветными лучами, обольстительно-прекрасная... Она манила его за собой, соблазнительно улыбалась и уплывала вдаль, в безбрежное море...
   И человек, влюблённый в наяду, чувствовал, что погибает, что никогда не вернёт он прежней беспечности, силы и здоровья души.
   И ему вспоминалось, как он жил прежде, когда не знал наяды и её поцелуев. Он кутил, да. Но это было не пьянство, а молодечество, сила на волю рвалась! Веселья и размаха жаждало сердце.
   Потом он словно сказочный рыбак нашёл в сетях своих наяду. И поднял он её на руки и стал целовать, и - прощай беспечная жизнь! Погубила наяда человека!
   - О, чёрт! - продолжал рычать Костовский, допивая водку и тем желая отогнать мучительные мысли.
   Но "она" безжалостно терзала его и являлась перед ним то в одном костюме, то в другом: то она была "фея", то "пастушка", то опять "наяда", то близко подплывала к нему в домашнем широком платье, и чёрные локоны её волос упадали на полные румяные щёки... И всю её заливали яркие, поэтические лучи.
  
   С друзьями чару хмельную
   Порою разопью ли я -
   Всё Юлия да Юлия...
  
   доносилось из бильярдной. Мало-помалу кабак наполнялся туманом, сквозь него чуть-чуть мерцали лампы, а гул пьющего народа отдалился куда-то и стал похож на далёкий прибой моря. По кабаку пошли морские волны, равномерно подымаясь и опускаясь. А из волн опять выплывала наяда и, смеясь, манила к себе Костовского.
   На минуту он приподнимал голову и опять видел перед собой бутылку, наливал из неё и снова пил; туман, сгущаясь, клубился перед его глазами. Но, отуманенный вином, он всё-таки видел, как из винных паров поднимался над бутылкой её поэтический, милый образ.

* * *

   Когда через несколько суток, после долгих поисков по кабакам, Костовского, наконец, нашли и вытрезвили, шла опять опера с "морским дном" и "наядами".
   Теперь Костовский опять имел свой первоначальный вид: грязный, небрежно одетый декоратор стал ещё мрачнее, вихры его сделались упрямее, усы ощетинились больше прежнего.
   Мрачно стоял он на своей вышке, за кулисами и освещал "наяд" лучами рефлектора. В душе его был холод, мрак и ожесточение. Теперь он уже и сам сторонился от всех, ненавидел всю труппу и жил один.
   А "наяды" плыли по "морскому дну". И он светил на них.
   Но это был не прежний поэтический свет. Декоратор светил печальным, бледным светом, и они казались безжизненными, болезненными, полумёртвыми...
   Когда же поплыла Юлия, по-прежнему ниже всех, на неё полились зловещие тёмно-синие лучи, и она скорее казалась фурией, чем наядой. Лицо у неё было синее, страшное, с чёрными губами и тёмными впадинами вместо глаз, а скользкое рыбье тело словно облито было отвратительной слизью...
   Гул отвращения пошёл по театру.
   А декоратор осветил тем же светом и "морское дно" со всеми его чудовищами: как символ кошмара и тоски выступил из мрака зеленоглазый спрут, зашевелились слизистые медузы...
   Синее тело Юлии словно плавало в этой отвратительной массе и, наконец, слилось вместе с нею в одно живое, безобразное существо.
   Декоратор медленно поворачивал стёкла рефлектора, смотрел на созданное им освещение, и ему казалось, что он уничтожил и разрушил всё прежнее очарование, что женщина, которую он любил, никогда не была хороша; ему казалось, что теперь он видит её в настоящем свете, что божественно-прекрасной она представлялась ему только тогда, когда была освещена светлыми лучами его любви.
  
   Источник: Скиталец. Рассказы и песни. - СПб.: Товарищество "Знание", 1902. - Т. I. - С. 120.
   OCR, подготовка текста: Евгений Зеленко, май 2012 г.
   Оригинал здесь: Викитека.
  
  
  
  

Другие авторы
  • Лукомский Георгий Крескентьевич
  • Соловьев Михаил Сергеевич
  • Морозов Иван Игнатьевич
  • Слепцов Василий Алексеевич
  • Щиглев Владимир Романович
  • Лазаревский Борис Александрович
  • Хованский Григорий Александрович
  • Бутягина Варвара Александровна
  • Дриянский Егор Эдуардович
  • Соколов Александр Алексеевич
  • Другие произведения
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Первая корреспонденция
  • Огарев Николай Платонович - Тюрьма
  • Фонвизин Павел Иванович - Назидательные правила
  • О.Генри - Девушка
  • Розанов Василий Васильевич - Ибсен и Пушкин - "Анджело" и "Бранд"
  • Мусоргский Модест Петрович - Дарственные надписи В. В. Стасову
  • Жуковский Василий Андреевич - Радамист и Зенобия, трагедия в пяти действиях, в стихах, сочинение Кребильйона.
  • Крылов Иван Андреевич - Редакционные предисловия, извещения и пр. переводы, произведения, приписываемые Крылову
  • Некрасов Николай Алексеевич - Драматический отрывок без заглавия
  • Лермонтов Михаил Юрьевич - Демон (Из ранних редакций)
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 367 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа