Главная » Книги

Семенов Сергей Терентьевич - Огнепоклонники

Семенов Сергей Терентьевич - Огнепоклонники


   Сергей Терентьевич Семенов
   Огнепоклонники
  
   Date: 15 октября 2009
   Изд: Семенов С. Т. "Из жизни Макарки". Рисунки И. Година. М., "Детская литература", 1968
   OCR: Адаменко Виталий (adamenko77@gmail.com)
  
  
  

 []

ОГНЕПОКЛОННИКИ

I

  
   Спасов день прошел, и дело явно клонилось к осени. В одно утро как-то сразу поднялся холодный ветер и засвистал по всему лесу, откуда только что выбралось стадо. Старший пастух Кочнев, уже старик, с красным, дряблым лицом и чалой бородой, оказался предусмотрительней подпаска. Он до выгона надел кафтан и сапоги, подпоясался веревкой и, закинув кнут за плечо, спокойно стоял поодаль, поглядывая, как скотина припала к свежему жниву, а подпасок Тараска, в одной рубашонке и босиком, поджав под себя ноги, спрятался за кусты и сидел скорчившись. Худощавое, тонкокожее лицо его посинело, и большие серые глаза смотрели так суетливо.
   - Што, видно, придется в деревню бежать? - с укоризною выговорил Кочнев.
   - Зачем? - встрепенувшись, спросил Тараска.
   - За одежиной да обуться надо, ишь тебя скорчило...
   - Холодно...
   - Вот я и говорю... Ну что ж, беги, только мне сперва в чащаре сушняку1 наломай, я, пока ты бегаешь-то, огонь разведу.
   Мальчик поднялся с места и, разминая свои застывшие члены, поплелся в чащарь, а Кочнев подошел к большой крайней елке и стал обламывать нижние сучья.
   Когда Тараска с охапкой мелкого сушняка вышел из чащаря, то Кочнев уже наломал целую кучу зеленых игольчатых ветвей. Он сбросил их у того куста, где сидел Тараска, опустился на колени и стал укладывать свои и Тараскины дрова так, чтобы удобнее их разжечь.
   Через минуту серый дымок тонкой струйкой пробился сквозь зеленый игольник и, ковыляя от ветра, отлетел в сторонку и бесследно расплылся в воздухе. У Тараски блеснули глаза. Он забыл про свой озноб и, чувствуя, что около огня ему будет тепло и без одежины, не захотел идти в деревню.
   - Ну, ты што ж развесил уши-то? - крикнул на него Кочнев. - Иди, куда я тебе говорил-то.
   - Не надо, дядя Фаддей, мне и так не холодно.
   - Иди! иди! - строго приказал Кочнев. - А то остынешь да свалишься, а там любуйся на тебя... Беги проворней.
   Тараска нехотя пошел от костра. Он было обиделся, что старик так настойчиво заботился о нем и прогнал его, но мальчик сейчас же сообразил, что если он скорее обуется и оденется, то вернется к костру в самый разгар, и все удовольствие греться у огня у него впереди. Он прибавил шагу и вскоре был в деревне.
   В избе, где они с Кочневым жили на "фатере" и где сохранялась их обувка и одежа, сидел только хозяйкин сын, Кирюшка, ровесник Тараски. Хозяйка с дочерью ушли за грибами. Кирюшка сидел за столом и ел пустую лепешку. По столу бродили, как пьяные, чувствуя свой скорый конец, мухи. Из переднего угла глядели засиженные мухами деревянные образа и закопченная картинка с каким-то безглазым военным. Хотя в избе было тепло, но Тараске показалось так неприветливо в ней, и он сейчас же вспомнил костер и столб дыма...
   - Кирюшка, пойдем в стадо, - предложил Тараска товарищу.
   Кирюшка заправил в рот остаток лепешки и, ворочая ее за щеками, равнодушно проговорил:
   - А што там делать-то?
   - Огонь будем жечь, дядя Фаддей развел уж.
   Кирюшка медлил ответом и продолжал спокойно жевать лепешку. Тараска не знал, какой ответ даст ему Кирюшка, и почувствовал зависть к его самостоятельности. Он часто завидовал Кирюшке. Кирюшка был постарше его, из такой же бедной семьи, а сколько в нем упорства, степенности... Он многого уже не боялся и рассуждал, как взрослый. И иногда покрикивал даже на мать. Правда, у него мать была не такая, как у Тараски. Тараскина мать одна держала весь дом, кормила пьяницу отца и всех ребятишек, была такая забочная и расторопная, а эта - рохля и сама пьяница, с чужими мужиками вино пьет, а огород у ней травой зарос, и, что в нем ни посеяно, все заглохло. Может, потому Кирюшка на нее и кричит, а она ему спускает.
   - Теперь небось большой огонь-то, - чтобы заманить с собой товарища, опять сказал Тараска. - Как я пошел, он только разгорался.
   - Ну что ж, пойдем, - согласился Кирюшка и, смахнув со стола крошки, встал с лавки и потянулся.
   Тараска замешкался; его сапожонки ссохлись и с трудом лезли на заскорузлые ножонки. Обувшись, Тараска отыскал свою собранную кое из чего курточку, надел ее и стал искать, чем подпоясаться.
   - Зачем тебе подпоясываться-то? - спросил Кирюшка.
   - Крючков нет.
   - Пришил бы.
   - Не умею.
   - Ну, матке моей скажи - она пришьет.
   Они вышли из избы и свернули в огород. Налево тянулись заросшие лебедой огороды вдовы, а направо, у соседа, кудрявилась морковь, белела брюква и буйно поднималась кверху темно-зеленая картофельная ботва. Кирюшка остановился, быстро оглянулся на все стороны и вдруг перепрыгнул через две борозды, присел к третьей и, облюбовав одну тину, стал быстро разрывать землю вокруг. Показалась белая, крупная картошка. Кирюшка проворно выковырял ее, запихал в карманы, поставил тину на старое место, обсыпал землею и выскочил опять на дорожку.
   Тараска стоял и глядел на эту работу с замирающим сердцем. Когда Кирюшка стал с ним рядом, Тараска опасливо проговорил:
   - А как узнают, ведь за это виски дерут.
   - Так я им и дался, - уверенно тряхнув головой, сказал Кирюшка.
  

II

  
   У Кочнева костер прогорал. Он сидел перед ним на корточках, подбирал несгоревшие палочки и грудил их в середину костра, где уже образовалась серая горка золы. Стадо врассыпную бродило кругом, выщипывая траву на межниках. Кочнев взглянул на стадо и перевел глаза на ребятишек.
   - Вот к разу, а у меня все дрова погорели; идите, поломайте суков побольше, а я обойду скотину.
   Ребята скрылись в елках, а Кочнев, поднявшись с земли и вскинув за спину кнут, пошел облучать стадо.
   Когда он вернулся к костру, то на потухавшем огне лежала целая куча новых сучьев, две сухие ольховые палки и гнилой пенек. Огонь, замиравший было, точно проснулся и жадно накинулся на новую пищу. Густой дым поднимался столбом. Ребята оба стояли в стороне, и у них весело горели глаза.
   Столб ветром наклонился к земле. Кирюшка вдруг бросился в середину его и крикнул:
   - Тараска, видишь?
   Но он сейчас же закашлялся и выскочил вон. Лицо у него густо покраснело и по щекам катились слезы.
   - Задохся, - объяснил он, сел на землю и стал глядеть, как из костра струилась серая неосязаемая масса и расплывалась кругом, широко стелясь по земле.
   Тараске захотелось испытать то же, что Кирюшке, и, когда столб немного пригнулся, он бросился наперерез его. Но и Тараска, так же как и Кирюшка, выскочил вон. Во рту у него появилась едкая горечь; из глаз бежали слезы, и что-то ударило в голову. Ее слегка затуманило, и в мозгу появился легкий пьяный дурман.
   - Што, гоже? - спросил Кирюшка.
  

 []

  
   - Гоже, да не очень, - ответил Тараска, - больно горько.
   - А как же люди курят-то, совсем дым глотают?
   - Там немного, а тут много.
   - И там другой хватит, што в нос назад попрет.
   Кочнев подсел опять к костру, присматриваясь, как делает свою работу огонь. Красное пламя, придавленное сырой, тяжелой массой зеленых неподатливых ветвей, напрягало все усилие, чтобы выгнать сырость, мешавшую ему овладеть добычей. Сучья корчились, шипели, пищали, но все-таки уступали, бессильные противодействовать врагу. А враг, чувствуя свое превосходство, набирался все больше куражу и становился точно бешеным. Он жадно хватал каждую подсушенную ветку и, обняв ее, перескакивал на другую, а с другой - на третью. Вскоре дым ослабел, и на верх кучи выскочило торжествующее пламя и высокими языками запрыгало вверх. Ребятишки быстро подскочили к огню, замахали над ним руками, совали в огонь ноги. Буйный хмель торжествующей силы сообщился и им, и они завертелись вокруг костра, забыв все на свете.
   Забылся и Кочнев. Он ведь не маленький. Ему не к лицу уже такие забавы, но что-то такое притягивало старика к пылающему костру. Острая ли теплота, что разливалась от огня, воспоминания ли детства, когда и для него игра у костра была первым удовольствием, а может быть, что-то еще более далекое, неясное, непонятное, совсем древнее, что таилось в его воспоминании, но чему он не помнил ни времени, ни места.
   - Прогорает, - уныло выговорил Кирюшка, заметив, как огонь быстро испепелил остатки сучьев и, подбирая их, расходился в стороны, делаясь все меньше и меньше.
   - Подбавляйте еще, - милостиво разрешил Кочнев.
   Появились новые охапки дров. Огню была задана новая работа. Он и эту работу выполнил с честью. Золы была уже большая кучка. В нее закопали Кирюшкину картошку. Когда картошка упеклась, все трое съели ее. Едой ребята выпачкали свои лица; глаза у них потускнели, но они испытывали тупое блаженство, и оба считали себя очень счастливыми.
   Вечером, когда пригнали скотину, и на улице совсем стемнело, и в избах все поужинали, Тараска с Кирюшкой пошли по деревне. Деревня готовилась спать. По случаю спожинок2 песен не пели, и молодежь собралась в одну кучу на проулке и болтала, что кому взбредет на язык, а подростки играли в ловички. Кругом стояла тишина. От овинов доносился приятный запах сушеных снопов. Ребятишки чувствовали этот запах и воображали, что делается в теплушках: горит огонь, там тепло и светло, и так хорошо лежать около этого огня. Но им нельзя туда попасть. Тараска был чужой в деревне, а Кирюшка бобыль, у них не было ни хлеба, ни овина...
   Ребятишки прошли всю деревню и, вернувшись назад, стали искать места, где бы им приткнуться сесть. Около больших ребят было шумно, и им туда не хотелось; на красном посаде у Варвары потушили огонь. Эта изба стояла на отлете. Если усесться на завалинку, то с нее хорошо видно и никому не помешаешь. И ребятишки подошли к Варвариной избе и сели на облюбованное место.
   С этого места улица шла по скату к речке. За речкой вдали мелькали огни в соседних деревнях. Заречье была самая дальняя деревня, но она расползлась на пригорке, и в ней мелькало больше огней, чем в других. Еще к заходу солнца небо прочистилось, а сейчас по всей глубине его горели яркие звезды. Среди звезд многие были такие крупные и сочные... Особенно крупными показались те, что были ниже над землей. Часто звезды кучились разными фигурами: то венчиком, то кочергой, то вроде креста. И чем больше вглядываешься в небо, тем больше находишь там таких фигур.
   - Тараска, - спросил Кирюшка, - что такое: по-над яром ходят ярки, а рогатый баран в стороне стоит?
   Тараска не знал. Кирюшка с, сознанием своего превосходства воскликнул:
   - Эх ты, а еще пастух! Вот на что мы глядим-то!
   - Небушко, - сообразил Тараска.
   - Звездочки... а пастух - месяц. Когда рождается, все с рогами, - внушительно сказал Кирюшка и сейчас же задал новый вопрос: - А што такое: лысенький теленочек в подворотню глядит?
   - Нет, вот я тебе загадаю! - вдруг весело и возбужденно воскликнул Тараска. - Ни за что не отгадаешь, ни за что!..
   - А ну, посмотрим, загадывай!
   - Новая посудина, а вся в дырах?
   - Ого-го! - захохотал Кирюшка.- Какую новость сказал - решето!
   Тараска опешил. Он вспомнил, как прошлую зиму он сидел около матери, когда она шила. Она загадывала ему загадки, а он отгадывал. Он много отгадал, а на этой споткнулся и долго ломал голову, а Кирюшка сразу ее разрешил. Верно, он ее раньше знал.
   - А какие ты еще загадки умеешь? - спросил он Кирюшку.
   Но и у Кирюшки уже пропал интерес к загадкам, и он со скукой проговорил:
   - Никаких, да и плевать на них, только язык ломаешь. Нам бы теперь еще что-нибудь... покурить бы...
   - Курят-то большие, - несколько озадаченный, вымолвил Тараска.
   - И мы бы покурили, был бы табак.
   Тараске никогда не хотелось курить. Да и мать ему наказывала, чтобы он не баловал табаком. А Тараска слушался матери.
   - Курить - грех, - убежденно проговорил Тараска.
   - Грех-то можно и в орех. Если бы я на твоем месте был, и табачку, и спичек завел бы: захочу - покурю, захочу - огонь разожгу...
   При упоминании об огне Тараска сейчас же вспомнил давешний костер, и на сердце у него стало теплее. Он сладко улыбнулся и проговорил:
   - Огонь разводить хорошо. Летошний год мы у себя в деревне печки на кочках делали. Выдолбишь яму, набьешь палками - они и горят, а из трубы дым идет.
   - Это-то што, в кочке какой огонь, а мы весной тетеревиные шалаши жгли. В одной чьи-то заряды остались; как начали они палить: пу-пу!.. мы думали, и нас-то-убьет.
   Ребятишки размечтались, не замечая ничего в окружающем. А между тем в Заречье, средь мелькавших там и сям огоньков, вспыхнул новый, но не звездочкой, как другие, а в целый сноп. В одну минуту этот сноп вырос в копну и стал быстро разрастаться ввысь и вширь, и над ним закудрявился мутно-красный столб дыма.
   - Гляди, горит! - воскликнул испуганный Тараска, и оба мальчика привскочили, точно кто их толкнул с завалинки, и во все глаза уставились на развертывавшуюся вдали картину.
   Пожар заметили и большие ребята и тоже сорвались с мест и, топоча ногами, выбежали на середку.
   - Што это - дом или овин? - спрашивал кто-то.
   - Небось овин.
   - Гляди-ка, дом, - ишь, как широко забирает.
   - Батюшки, ночь ведь, вот сердечные!..
   - Нужно будить старосту - чай, трубу погонит. Зазвонили в доску. Из дворов выскакивал испуганный народ. Стали собирать подводы, чтобы везти трубу с бочкой. Многие шли пешком; а ребятишки стояли как вкопанные и во все глаза глядели, как вдали, на фоне ночной темноты, пылало огромное пламя, кружились красные галки, клубился мутно-розовый дым и, широко раскинувшись над пожаром, казался висячим щитом, не пускающим огонь выше разгонять ночную тьму.
   - Зарево какое! - вздыхая, прошептал Тараска.
   - Вот у нас бы так! - сладострастно облизнувшись, проговорил Кирюшка.
  

III

  
   Когда Тараска заснул, ему приснился сон. Будто бы он сидел на ореховом кусту, а под кустом был пень. И кто-то зажег этот пень, и на Тараску шел дым. Ему было душно и весело. Тараска был очень рад такому сну и проснулся бодрый и веселый.
   Сегодня Кочнев с утра заставил его обуться и одеться. Все-таки, когда стадо вышло в поле и скотина припала к траве, Тараска сказал:
   - Опять бы огоньку развести!
   - Что, знать, полюбилось? - улыбаясь, спросил Кочнев. - Вот ужо, погоди: как скотина набьет мамон3, то мы и разведем.
   Тараска оскалил зубы и, засунув рукав в рукав, побрел на другой конец стада сторожить, не пробралась бы какая в овсы. Он раздумывал о вчерашнем пожаре. И сегодня было видно, как дымилось Заречье и временами долетал едкий запах перегорелой ржи. Уже было известно, что сгорела молотилка у богатого мужика. Тараска представлял, как гулял и пировал огонь, как жрал длинные слеги и в минуту глотал целые пуки соломы. Сердечко его замирало от тайной жуткости, и он не один раз вздохнул.
   "И отчего такое? - недоумевал Тараска. - Чиркнешь спичку, и вдруг откуда что возьмется... пойдет чесать, успевай отскакивать..."
   И оттого, что он не знал, откуда берется огонь, жажда видеть работу огня у него увеличивалась.
   Его разбирало нетерпение, когда придут полдни, чтобы на свободе опять потешиться вчерашней потехой.
   Сегодня к огню Кирюшка пришел сам, незваный. Опять у Кирюшки была картошка, и они по-вчерашнему ломали и таскали сучья, прыгали в дыму, катались около костра по земле, а потом пекли и ели картошку. Опять они были довольны и счастливы и весь вечер сладко вспоминали сегодняшний день.
   А жизнь кругом шла своим чередом. Мужики очистили льняное поле, и пастухам стало можно гнать туда скотину. В этом поле не было ни пенушка, ни кустика. Жечь было нечего, и этот день пришлось обойтись без костра. Также на другой день и на третий. Тараске становилось скучно. Но на четвертый день, вечером, когда пригнали скотину, Кирюшка встретил Тараску у своего двора и радостно сообщил ему:
   - Я спиц добыл!
   - Где?
   - У матери упер. Она лазила в сундук да не заперла, а я узетил4 да стащил... целый коробок...
   У Тараски забилось сердечко от радости... Вот ловко! Теперь они без Кочнева могут развести огонь, когда захотят. И разведут - вот дай срок. Тараска сейчас же отправился на постой, наскоро поужинал и прибежал на "фатеру". Кирюшка ждал его у крыльца. Он не дал ему подойти к двору и сказал:
   - Пойдем шляться?
   - Пойдем.
   В деревне шла суета: хлопали калитки, скрипели валы у колодцев. Старостина молодуха бегала под окном и спрашивала, нет ли чужих ягнят. Подъезжали на телегах от овинов из поля и выпрягали лошадей. Но вот суета прекратилась. С каждой минутой становилось тише. Шумно было только опять у того двора, где собирались большие ребята. Мальчики опять подошли к Варварину двору, уселись на завалинке; но у них сегодня плохо налаживался разговор. Обоих занимала одна думка: как бы им пустить в оборот то сокровище, что раздобыл Кирюшка. Об этом они вскоре и заговорили.
   - Погреться бы... холодно что-то, - притворно ежась, проговорил Кирюшка.
   - Ступай полезай на печку да грейся, - отозвался Тараска.
   - На печке-то зимой насидишься, а теперь бы в лесок да развести огонек.
   - Ночью-то боязно...
   - Чего бояться-то?
   - Мало ли чего? В лесу всякого добра много... дядя Фаддей намедни про лешего сказывал.
   - Кто их видал, леших-то?
   - Видели, стало быть... не леший, так другой какой нечистый. Их ведь много...
   - А что они нам сделают-то?
   - Што? - Тараска замялся. Он не знал, что нечистый может сделать человеку. Наконец надумал: - Што? Испужает.
   - Это и я тебя испужать-то могу: выворочу шубу, спрячусь за углом да как выскочу - вот и будешь знать...
   - Все-таки, - уклонился от леса Тараска, - от деревни далеко. Если за сарай пойтить?
   - Пойдем за сарай, - сейчас же согласился Кирюшка.- Мне курить охота.
   - Нишь ты и табаку нашел?
   - Табаку нет, а бумажки добыл большой лоскут!.. Сверну и буду курить.
   - Вот сласть! - удивленно крутнул головой Тараска.
   - Не все сладко, что хорошо. Вот и вино горькое, а ведь как дуют-то.
   - Тоже сдуру... Я и вино никогда не буду пить.
   - Што ж ты, в монахи пойдешь?
   - Не в монахи, а в Москву. Из наших местов все больше в Москву ходят деньги наживать...
   - А я пошел бы в солдаты... Только не возьмут. Один сын, а одного не берут. Вот если мать подохнет...
   - Как же без матери-то?
   - А на кой она мне - што мне, титьку сосать?..
   - Рубашку сшить некому будет...
   - Сошьют... Не у всех матери-то небось, а нагишом никто не ходит.
  

IV

  
   Они дошли до большого проулка, что вел за сараи, и свернули в него. В проулке было не так смело, как на улице, и они невольно приумолкли, съежились, и шаги их стали опасливее. Когда проулок кончился, пересекли дорогу. За дорогой дремали сараи. Ребята наметили один на отлете, где лежало несколько бревен, две лапы и куча еловой шелухи и хворосту, и, завернув за угол, полезли на бревна. Они уселись рядышком, и Кирюшка тотчас же достал из кармана мятую бумажку и стал свертывать ее в трубку. Тараска не понимал, зачем он хочет горчить себе во рту. Ему хотелось совсем другого: развести хоть маленький костерчик, прилечь бы к нему, погреться, как было тогда в стаде, и одно это его занимало.
   Между тем Кирюшка соорудил цигарку, вставил ее в рот и полез за спичками. Вытащив из кармана коробку, он, как большой, держа в зубах цигарку, стал чиркать спичку. Спичка вспыхнула и потухла. Другая прогорела дольше. Кирюшка поднес ее к цигарке и затянулся, но сейчас же закашлялся, выронил цигарку и спичку. Тараска подхватил горящую бумажку и отбросил ее в сторону.
   - Была тебе охота во рту коптить!
   - Без табаку, верно, не скусно, - продолжая кашлять, согласился Кирюшка.
   - Давай лучше дровец пожгем.
   - Ну што ж.
   Они сползли с бревен, взяли по охапке хворосту и шелухи и отошли в сторону. Дул небольшой ветерок, и сучья не загорались на открытом месте. Пришлось подвинуться ближе к сараю. Здесь огонь загорелся, сухая смолистая шелуха знойно вспыхнула, и столб желтого пламени, колеблясь, затрепетал в вечернем воздухе.
   - Это лучше твоего курева-то! - в восторге пролепетал Тараска.
   У Кирюшки засверкали глаза, и он проговорил:
   - И то хорошо! Надо бы побольше подложить.
   - Будет и этого. И то как бы до сарая не достало.
   - Небось, - изменившись в лице и стиснув зубы, проговорил Кирюшка, взял новую охапку сухих дров и бросил ее на огонь.
   Огонь на минуту смутился: пламя оборвалось, в куче засипело как будто от неудовольствия, что помешали его работе. Но вот пламя опять собралось с силой и еще энергичнее рванулось вверх, колыхнулось и лизнуло за рога одну лапу. Ребятишки, не ожидавшие от огня такой прыти, растерялись. У Тараски ушла в пятки душа. Он побледнел и выговорил:
   - Сарай загорится.
   - Ну так что ж, - бесстрашно проговорил Кирюшка, - поглядим, как.
   Он жадно глядел, как расходился огонь, а Тараска подвигался к нему и лепетал испуганно:
   - Надо раскидать.
   - Не трожь! - крикнул Кирюшка и отдернул его за руку.
   Пламя разрасталось. Оно колебалось во все стороны, крутя дымчатыми космами и выбрасывая вверх большие красные искры. Искры взлетали все выше и выше. Вот одну отнесло ветром под соломенную застреху5 сарая; искра спряталась там и застряла. С минуту от нее не было никакого следа. Но вдруг застреха закурилась, показался огонек, точно свечка; на огонек пахнул ветер, и на месте свечки стало сразу большое круглое пламенное пятно.
   - Загорелся! - вытаращив от ужаса глаза, не своим голосом крикнул Тараска.
   Кирюшка отбежал в сторону и, подняв голову кверху, увидел, что действительно огонь, появившись над застрехой, разрастался и спешил охватить весь верх сарая. Он разинул рот и не знал, что им теперь делать. Вдруг послышался топот бегущих ног, и в проулке показались большие ребята. Они подбежали к загоревшемуся сараю, взглянули на стоявших безмолвно мальчишек, и один парень крикнул:
   - Што ж это вы, разбойники, наделали!
   Этот крик точно разбудил ребятишек. Они брызнули в разные стороны и вмиг исчезли в сгустившейся от огня темноте.
   Ребята не погнались за ними, а одни бросились ломать ворота у горевшего сарая, чтобы вытащить из него что можно, а другие полезли отстаивать соседей.
  

V

  
   Тараска выбежал за черту деревни, оглянулся и увидал, что Кирюшки с ним не было. Кругом становилось видно: сарай пылал вовсю и заливал вокруг красным дрожашим светом. По деревне поднимался шум. Кричали и выли мужики и бабы, почему-то ревели коровы, шла какая-то стукотня. У Тараски замер дух; он отвернулся от сарая и опять побежал.
   Перед ним уже мерещился лесок, где они с Кочневым спасались от дождя. Огонь от пожара освещал и лесок, и видны были все прогалки6. Тараска бросился в один из прогалков и забежал за елки. Он скрылся от света; его теперь не разглядеть, но он весь дрожал от страха; сердечко у него колотилось и спирало дыхание. Мальчику было так тяжело и тоскливо. И чем дальше, тоска разрасталась - в голове стояла одна мысль:
   "И зачем мы это только затеяли?"
   Невольно ему представились последствия. Он сознавал, что до них доберутся и расправятся. Хорошо, как не сейчас! А если сейчас? Сарай горит уж, можно бросить в огонь. У Тараски пробежали по спине мурашки, и ноги отказались служить.
   Он был в лесу, куда он боялся ночью ходить, но сейчас этот страх пропал. Ему казалось лучше забиться в самую глубь елок, чем быть брошенным в огонь. Лес Тараска знал хорошо, и, хотя в середине его было темно, он все-таки знал, куда он идет. Вот островок... Тараска пригнулся и полез в самую середину чащаря, присел на игольник и стал прислушиваться.
   У пожара шумели еще больше; видимо, сбежалась вся деревня, но огня уже отсюда не было видно. Это немного успокоило Тараску. "Не найдут!" - подумал мальчик. Но сейчас же он опять с грустью подумал: "А все-таки этого не спустят - приметили, чай, кто, а то Кирюшка сознается".
   И опять его сердечко заныло, к глазам подступили слезы, и у него снова вырвались покаянные слова:
   - Зачем это мы только сделали?
   Тараска стал обдумывать, как ему отбояриться от угрожающей расправы, но ему ничего не приходило в голову. Оттого, что он боялся, в голове у него путалось, и это более угнетало его. Он не выдержал, склонился головой к земле, как подбитый колос, весь съежился и заплакал.
   Он плакал тихо, беззвучно, но слезы обильно катились из его глаз. Чем больше плакал он, тем больше съеживался. Наконец он совсем приник к сухому игольнику и заснул...
  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   Он проснулся быстро, точно его взбрызнули холодной водой, сразу вскочил на ноги и почувствовал, как он весь трясется от озноба. Холод пронизывал его до костей, и зубы у него стучали. Сразу он не мог вспомнить, почему он здесь; но понемногу вспомнил и опять почувствовал такую тоску, что ему захотелось реветь.
   Озноб давал себя знать, и Тараска, не раздумывая больше, полез вон из чащаря. Он решил, что что бы ни было, а нужно идти домой. Когда он вышел на опушку леса, то везде стояла глубокая тишина. Пожар, должно быть, давно кончился, и только запах горелого сена напомнил, что пожар был. Спал спокойно лесок, спала деревня и вся окрестность, и только наверху, на небе, кипела далекая жизнь. Звезды разгорелись, как уголья, и рдели, стараясь перещеголять одна другую в блеске. Фигур из звезд было бесчисленное множество, и были такие, каких Тараска не видал никогда. Ему стало жутко, как будто бы он один вошел в разубранную церковь, и что-то небывалое проснулось в его груди. Он, стараясь тише ступать по луговине, выбрался на дорогу и чуть не бегом побежал в деревню.
   Тараска постучал в окно вдовиной избы, но ему не отвечали. Он еще раз стукнул. Тогда в избе зашевелились, что-то мелькнуло в окне, послышался ворчливый бабий голос; потом заскрипели половицы в сенях и загремел запор, и сонный голос хозяйки спросил:
   - Хто это?
   - Я, - пропищал Тараска и сам не узнал своего голоса.
   - Где-й-то ты, полуночник, до этой поры шлялся? Все спят, а он один колобродит.
   Ворча, она отперла калитку. Тараска шмыгнул в нее, ощупкой по стенке добрался до двери и, перешагнув порог, сразу почувствовал, как ему стало тепло. Но этого тепла ему было мало. Он сел на приступку и стал стаскивать сапожонки. Потом сбросил кацавейку и покарабкался на печку.
   - Куда ты делся-то, оголец? - спросила вернувшаяся в избу хозяйка.
   - Я здеся, - отозвался с печки Тараска.
   - Ну ладно, не обожгись там.
   - Нету, - сказал Тараска, чувствуя, как блаженная теплота выгоняет озноб из его костей, а в голове возникает картина ночного неба, что он видел сейчас. "Отчего не спят звезды?" - родилась у него мысль. А другая ответила: "Они светят богу, а бог разбирает при свете их людские дела и судит их". - "И меня будет судить? Только когда? Сейчас или завтра?" - "Завтра". - "Ну ладно, пущай", - спокойно подумал Тараска. Вытянулся и заснул уже в тепле.
  

VI

  
   Пробуждаясь утром, Тараска услыхал, что за окнами шел какой-то разговор. Разговаривали крупно какие-то мужики. Мальчику стало любопытно, что это за мужики там разговаривают. Но вдруг в его памяти выплыло вчерашнее. "А может быть, это был сон?" - поспешил подумать мальчик, но память сказала, что не сон. Тогда Тараска понял, почему за окном идет мужичий разговор, и из него точно выдернули становую жилу7; он опустился, нахохлился и еле мог шевельнуть руками и ногами.
   Два мужика вошли в избу. Один - старый, бородатый, Сонькин отец; другой помоложе - москвич Никандр, стриженый, с серыми холодными глазами.
   - Ну, где они, молодые поджигатели-то? - сказал Сонькин отец. - Встали с постели али еще не поспели?
   Он ухмыльнулся и взглянул на печку, где копошился Тараска. И то, как он взглянул и как сказал свои слова, так подействовало на Тараску, что ему вдруг стало не страшно. Он быстро слез с печки; в это время в чулане мать расталкивала Кирюшку.
   - Вставай, будет нежиться-то, мужики за вами пришли.
   - Вот им проборку на сходке сделают, чтобы не отважились так, паршивцы, - совсем другим тоном, чем Сонькин отец, выговорил Никандр. - Если бы ребята не поспели, не миновать бы всем сараям гореть.
   - С огнем шутить нельзя, - в тон ему проговорил Сонькин отец, - огонь - что солощая8 лошадь: куда шея достанет, все выщипет.
   - Пощипал бы, нечего сказать, в затылке почесал бы! И как вы удумали? - обратился к ребятам Никандр.
   - Ну, нам нечего им допрос делать, их на сходке спросят... А вы справляйтесь скорей да пойдемте.
   У Тараски дрожали руки, когда он обувался. Кирюшке помогала мать. Она глядела на ребят так, как бы сочувствовала тому, что ребят выведут на сходку, и в то же время ей было жаль сынишку. Она тоже волновалась, и у ней дрожали руки.
   Кочнев справлялся молча, тяжело; он сегодня запоздал с выгоном скотины и не хотел ее выгонять до конца сходки.
   Тараске вдруг стало жалко, зачем он ночью пришел домой. Лучше бы ночевать в лесу, а там бы он вышел в стадо к дяде Фаддею, и дело б как-нибудь сошло. Дрожь и холод внутри разбирали его снова, и он еле владел собой. Но вот ребята справились совсем, и Сонькин отец, скомандовал:
   - Ну, идем!
   Все пошли из избы. Сходка была посреди деревни.
   Уже всходило солнце. Лучи его обливали красный посад. Все было мокро от росы, и дворы были точно выкупанные. Сходка жалась к Хрущеву двору и глухо шумела. Когда мужики увидали, что поджигателей ведут, перестали говорить и встретили ребятишек зловещими взглядами. И по этим взглядам нельзя было думать, что дело кончится добром.
   - Вот они, собачьи дети! - хрипло выкрикнул, глядя на них, рыжий Шенунов. - Возьми их, куда хошь девай - хошь тес теши, хошь дрова руби...
   - Много в них мозгу, ими подворотню не заткнешь.
   - Подворотню не заткнешь, а сами дырку сделали - возами не законопатишь, ехидно вздохнул, прищурив глаза, благочестивый Хорьков
   - Вы что ж это, такие-проэтакие, зачем стали сарай поджигать? - набросился на ребятишек староста, и все приумолкли, ожидая, что скажут ребята в свое оправдание.
   - Мы сараев не поджигали, - бойко и серьезно ответил Кирюшка.
   - Как - не поджигали? - вскипел староста. - А отчего же сгорел Прасковьин сарай? Иль на него из пруда выкинуло?
   - Мы только огонь разожгли.
   - А нешто можно около стройки огни жечь?.. - не вытерпев, крикнул, сразу делаясь красным, Хорьков.
   Вслед за ним дружно загалдели другие мужики. Тараска вздрогнул, оглянулся кругом и увидал у всех покруглевшие глаза, искаженные лица и широко разинутые рты с болтающимися в глубине языками. И ему опять стало страшно так же, как когда в избу входили посланные за ними. Шумный, бессвязный галдеж продолжался долго, потом стали выделяться отдельные слова:
   - Розог надо, да выпороть хорошенько!
   - Беспременно, чтобы вперед неповадно было!
   - Запороть их надо, а не выпороть! - пискливо крикнул Хорьков.
   Кто-то куда-то пошел, а мужики опять продолжали кричать и волноваться. Они плотной стеной окружили ребятишек, и, если бы ребятишки вздумали убежать, им негде было бы выскочить. Тараске почему-то захотелось сесть, а Кирюшка громко заплакал.
   - Да неужто вы вправду их стегать будете? - послышался голос Кирюшкиной матери.
   - Нет, чесаться... Почешемся да и разойдемся.
   Вслед за вдовой что-то крикнул Кочнев. Но его голос был так слаб, а у мужиков злоба все расходилась. Их стена становилась все плотнее. Теперь уж и с той стороны не было возможности пробраться к ребятам.
   Вот над головами мужиков поднялся целый пук свежих, с осмуненными9 листьями березовых ветвей. Пук стали делить. Вдова опять закричала, но увесистые кулаки Никандра отолкнули ее; а Кочнев, бледный, с дрожащими губами, что-то бормоча вслух, размахивая руками, быстро пошел со сходки...
  

VII

  
   Оба огнепоклонника лежали на лавке у вдовы в избе, причем Кирюшка лежал, где обыкновенно и спал, в чулане, а Тараску поместили на коннике. Кирюшка то и дело ворочался и охал, а Тараска вытянулся, как плеть. Лицо у него было бледное, глаза закрыты, он тяжко, прерывисто дышал и изредка стонал.
   Вдова сегодня отпустила свою девку одну на работу, а сама осталась дома и не выходила из избы, наблюдая за обоими. Кирюшка успокаивался и засыпал на целые часы, но Тараска был все в одном положении. К вечеру у него открылся бред, он вскакивал, кричал: "Огонь! огонь!" - или начинал звать мать и громко, неистово плакал. Кочнев его уговаривал и все ругал "мир".
   - Медведи нестриженые! Справились! Одолели! Хватило силушки, дьяволы!
   - Если бы я своего не вырвала, и моего бы так, - говорила вдова.
   - Твой-то поздоровше, он вон Шепунову палец откусил, а этот не то, - стебелек... надо матери письмо писать...
   Кочнев пошел в волость писать письмо. Вернулся к петухам. Тараске все не было лучше. Всю ночь Тараска пробредил и утром лежал, не открывая глаз. Он не поднимал головы и принимал только питье. Кирюшка же с утра встал с лавки и перешел на печку, а после обеда стал ходить по избе.
   Тараска был в одном положении еще два дня, а потом ему стало хуже. В это время в деревне появилась незнакомая, понурая баба, с бледным морщинистым лицом и выцветшими глазами. Она спросила, где живут пастухи, и прошла в избу к вдове. Тараска в это время лежал уж под образами. Баба порывисто подошла к нему, взглянула ему в лицо и вдруг залилась слезами.
   - Чуяло мое сердце, что не сносить ему головушки в чужих людях. Как я упиралась погодить годок! А мой пьяница затвердил, што нечего годить. Польстился на пятнадцать целковых.
   - Ну, може, еще выправится, - утешала ее вдова.
   - Где выправиться, когда такие мялы прошел. Ведь он, как вербовый прут, хлипкий, где ему это вынести...
   Она сняла одёжину, подсела к голове мальчика и долго, пристально глядела, как он дышит, и слезы градом катились из ее глаз.
   Перед вечером Тараска очнулся, открыл глаза. Мать поворотила ему голову к себе и стала спрашивать, узнает ли он ее. Но Тараска не узнал. Он тихо пролепетал:
   - Звезды-то какие, как огонь! Огонь! - вдруг вскрикнул он, захныкал, застонал и опять впал в беспамятство.
   К утру Тараска умер.
  
   1916 г.
  

 []

  
   1 ЧАщарь - густой кустарник. Сушняк - сухие ветки.
   2 Спожинки - религиозный пост, совпадающий по времени с окончанием жатвы.
   3 МамОСн - живот, желудок.
   4 УзИтил - подсмотрел, увидел.
   5 Застреха - нижний край крыши, тот, который образует навес.
   6 Прогулки - пустые пространства среди леса, кустарника: поляны, лужайки и т. п.
   7 СтановАя жила - позвоночник,
   8 СолОщая - неразборчивая в еде.
   9 Осмунённые - оборванные одним движением.
  
  

Другие авторы
  • Шелгунов Николай Васильевич
  • Комаров Александр Александрович
  • Гайдар Аркадий Петрович
  • Третьяков Сергей Михайлович
  • Мертваго Дмитрий Борисович
  • Дриянский Егор Эдуардович
  • Вульф Алексей Николаевич
  • Ю.В.Манн
  • Волынский Аким Львович
  • Вяземский Петр Андреевич
  • Другие произведения
  • Волконская Зинаида Александровна - На смерть Д. В. Веневитинова
  • Аксаков Иван Сергеевич - Madame Лузина
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Соломинка, уголек и боб
  • Жданов Лев Григорьевич - Венчанные затворницы
  • Модзалевский Борис Львович - Отчет Отделению русского языка и словесности Императорской академии наук
  • Леонтьев Константин Николаевич - Епископ Никанор о вреде железных дорог, пара и вообще об опасностях слишком быстрого движения жизни
  • Ковалевский Егор Петрович - Инструкция русского посланника в Константинополе В. П. Титова, данная генеральному русскому консулу в Каире А. М. Фоку в связи с экспедицией Е. П. Ковалевского в Африку
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Живые лица
  • Аксаков Иван Сергеевич - Об общественной жизни в губернских городах
  • Добролюбов Николай Александрович - От дождя да в воду
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 395 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа