Главная » Книги

Семенов Сергей Александрович - Тиф

Семенов Сергей Александрович - Тиф


1 2

   Сергей Семенов

ТИФ

Рассказ.

   Оригинал здесь: Библиотека Магистра.

I.

   Наумчик, комиссар N-ского полка, нездоров шестой или седьмой день. Недомоганье затеплилось внутри вместе с приездом в Оршу. Уже на третий день после приезда он заметил, что его лицо горит особенным, розовым румянцем, а от щеки, если приложить руку, несет жаром.
   Эти признаки лихорадки в первый раз бросились в глаза на приеме у председателя Чрезвычайной Комиссии. Слушал со вниманием его сообщение о налете бандитов на какое-то село и вдруг, в зеркале, через стол, увидел свое лицо.
   На секунду неприятное изумление разорвало напряженное внимание. По сердцу проползло нехорошее и шероховатое. Лицо как-то слишком резко выделялось среди других застывших деловых лиц. Яркая краска заливала его от лба до шеи.
   - Чорт возьми! Да это лихорадочный румянец... такого не было раньше...
   Инстинктивно поднес к щеке ладонь и слабо вздрогнул от острой уверенности, что это правда.
   - Значит, простудился... Ах, чорт возьми, не во время! Когда же меня угораздило? С приемкой полка такая масса работы... Печати сдать некому даже... помощника нет... комполк непартийный...
   - Товарищ, Наумчик, - Ваше мнение?
   С решительностью военного человека Наумчик быстро спрятал свои недоумения в задний ящик души. Через мгновение отчетливо развивал планы борьбы с бандитизмом.
  
  

II.

   До позднего вечера метался в кипящей толчее прифронтового военного дня. К ночи, однако, вместо обычной усталости чувствовалось горячее возбуждение. Кровь упорно не замедляла бурного дневного бега. Жарко, толчками колотилась в бедрах. Мозг как-то слишком точно схватывал порхавшие впечатления. Неудержимо позывало еще двигаться, еще кричать, напрягать мускулы, мысль...
   - Спать, спать, спать, - твердил Наумчик, расхаживая из угла в угол, - всего лишь небольшой кашель... конечно, легкая простуда. Порошки... и завтра пройдет... даже голова не болит...
   Ах, чорт возьми, какое странное лицо было в зеркале.
   Наумчик вспомнил и остановился на половине шага. Опять по сердцу поползло неприятное изумление. Вдруг решительно начал раздеваться...
   Только лег и сразу обнаружилась тонкая, ноющая истома. По лопаткам, груди и бедрам побежал холодок.
   - Вот когда усталость-то сказывается...
   Но, положив ноги одна на другую, почувствовал, что они обжигают друг друга.
   - ...и температура повышена...
   Сердитое выражение появилось на засыпающем лице. Наумчик плотнее сжал глаза и, не обращая внимания на бегающий по коже холодок, уснул.
  
  

III.

   Проскочили три дня. Наумчик добросовестно истреблял порошки, а внутри комом вырастало тяжелое удивление: лихорадка не исчезает.
   Правда, исчез кашель, но появились яркие боли в голове. В отрочестве он страдал головными болями. Но теперешние боли не были похожи на те. Болела собственно не голова, а в голове. Сверлило под верхушкой черепа и, кроме того, как бы откалывался затылок. И ломило виски.
   В непрерывной хлопотливости дня головная боль забывалась, а лихорадка замечалась только моментами, когда неожиданно ударялся глазами в зеркало или дотрагивался до щеки рукою. Тогда колющая мысль, что он упорно нездоров, как тень по солнцу, перебегала в сознании.
   До сегоднешнего дня самочувствие было как у человека, выкупавшегося в жаркий летний день. Кровь играла и разносила острую бодрость по всему телу. Наумчик намеренно затрачивал на движения гораздо больше усилий, чем вызывалось необходимостью. Организм, казалось, совсем не знал усталости.
   Сознание уловило недавно появившуюся выносливость как-то мимоходом. Она не показалась странной.
   ... - после завода... здоровое влияние фронтовой жизни...
   Аппетит тоже радовал. Во время обеда Наумчик поразил сегодня комполка количеством съеденной каши. Но более комполка удивился он сам:
   - Вот так прожора стал!.. конечно, это фронт...
   Но затянувшись после обеда папиросой, почувствовал, что голова кружится.
   - Что с вами, Андрей Сергеевич? Или не здоровы?
   Комполк уже давно следил за его лицом.
   - Почему не здоров? Нет, ничего. Болит голова, но пустяки. Кажется, продуло немного. Не стоит обращать внимания.
   Наумчик уверял не столько собеседника, сколько себя. В этот самый момент он вдруг ощутил, что голова кружится сильнее.
   - Сходили бы лучше к нашему помощнику смерти... смотрите...
   - Хорошо, хорошо... как-нибудь... Вы не будете на собрании?
   - Это в третьем баталионе?
   - Да.
   Комполк замялся. Он не любил собраний и даже считал их вредными для дисциплины.
   - На собрание? Где уж мне! Талантов бог не дал, - неудачно отшутился он. Наумчик против обыкновения не возражал. Он чувствовал, что ему не вмоготу становится поддерживать разговор, и поспешил распрощаться.
  
  

IV.

   Через полчаса стоял перед тысячеголовой, но безликой серой толпой.
   Развивая обычную тему: "Текущий момент", Наумчик в то же время с тревожным любопытством прислушивался к тому, что происходило внутри него. С удивлением замечалось, что говорит необычайно ярко и красочно.
   Никогда еще мысль его не была такой гибкой и отчетливой. Не обладая ораторскими способностями, он обыкновенно старался изложить сущность темы возможно яснее и этим ограничивался.
   А на этот раз слова лились неудержимо. Мысли были не только логическими выводами, но сопровождались цветными яркими образами. Даже совершенно отвлеченные представления и голые цифры казались облеченными в живые, блещущие краски. Иногда выводы вытекали как-будто не в порядке логической причинности, а сверкающими пучками вспыхивали сразу во всех углах сознания. Лишь привычка к давно изглоданной теме помогала говорить связно.
   И все то, о чем он говорил, как-то неуловимо сцеплялось с тем, что когда-то пережил и перечувствовал он сам. Высказав мысль, что в настоящую минуту в Красной Армии имеется полмиллиона дезертиров, он вдруг ярко увидел над головами смотревшей на него толпы живую панораму бескрайних пространств Советской России. И как-то сердцем узнавал бесконечную, однообразную, как толпа, тайгу Сибири, строго подступавшую к нему от самого океана; серые горы Монголии, под синим стальным монгольским небом, где он тоже бывал за свою скитальческую жизнь; желтые реки Кубани; ярко-белые села солнечной Украйны. Золотыми четырехугольниками блестели колосящиеся поля, почему-то обведенные черными канавами. Серыми нитями разбегались пыльные дороги.
   И все это было заполнено дезертирами. Черные пятна их фигур перед ним, точно на яву. Босые, раздетые, с выражением загнанного зайца, перебегают по хлебному полю к родному селу. В другом конце рассыпались цепью по опушке затаившегося леса и охраняют свое логово. Наумчик видит их гораздо ярче, чем тут же стоящую серую аудиторию. Ярче, даже чем рябое лицо председателя собрания, висящее в воздухе на расстоянии аршина.
   Все же сознание не целиком заполнено этими картинами. Он не забывает, что стоит перед собранием 3-го баталиона N-ского полка. Улавливает смысл произносимых им самим слов. Со сложным чувством поэта и исследователя следит, как будто со стороны, за возникающими в мозгу картинами. И наконец, совсем уже отдаленным уголком мозга жадно старается объяснить себе, что же собственно с ним происходит? Даже юмористические элементы мышления не чужды ему.
   На секунду он подумал:
   - Я в каком-то призрачном кинематографе, где сам и механик и публика...
   И в сознании его что-то улыбнулось. Должно быть, эта улыбка отразилась в движении губ. Лившиеся как ручей слова на секунду переплеснулись.
   ... - что же, что же со мной происходит? - упорно доискивался он, - вероятно, незаурядный ораторский талант таился?.. я сам не подозревал...
   Правдоподобием этой мысли он обманулся. Сразу же стаяло тревожное ощущение совершающегося с ним чего-то непонятного.
  
  

V.

   К вечеру головная боль сделалась сплошной и мучительной. Явился полковой фельдшер.
   Франтоватый эскулап в брюках "клеш", вежливо всунул под мышку термометр, пощупал пульс, попросил показать язык. Потом, нахмурив свои брови, заглянул Наумчику в горло и посмотрел слизистую оболочку глаз. В заключение послушал что-то в животе, приложив через рубашку свое большое мясистое ухо.
   Потом просиял:
   - Ничего опасного, товарищ военком. Инфлюенция в слабой форме. Пришлю порошков и завтра как рукой снимет.
   Наумчик все время с сердитым лицом следил за сильными, шарообразными плечами фельдшера, надувавшими тонкую сатиновую рубашку, и думал:
   ... - Должно быть, замечательная мускулатура и ни чорта не понимает в своем деле...
   Фельдшер просиял, а Наумчик рассердился еще более. Не услыхав заключение, прошептал, не зная, радоваться или сердиться:
   - Ага, я так и думал.
   Прошелся по комнате и вспомнил, что от обеда ничего не ел. Съестные припасы хранились на подоконнике. Отрезал ломоть хлеба, намазал маслом, откусил и тотчас же выплюнул. Хлеб показался противным. Наумчик понял, что он вообще не хочет есть.
   Слабо мелькнувшее удивление приподняло на миг хмурившиеся брови. Открыл окно и сел.
   Был лишь десятый час вечера, но Орша, жившая на военном положении, уже затихла. Под окном сплошная августовская темнота, мягкая и пахучая, а напротив в воздухе яркий, одинокий фонарь. В круге света бесшумно метнулись громадные черные буквы. По слогам прочитал: "А-пте-ка". По обе стороны от яркого света чернела длинно протянувшаяся улица. Где-то вне света мелодично звенели шпоры и гулко стучали каблуки.
   Оперся локтями на подоконник и положил на ладони голову. И голова и руки были горячи, более чем когда бы ни было за все время болезни.
   Еще по инерции Наумчик с грузным усилием осознал этот факт. Но от усилия исчезли все другие мысли. И как это случилось, он уже не объяснил себе. Глубокая апатия обволокла тягучей, спутывающей паутиной все мысли, чувства и движения.
   Наконец поднял голову. Опять круг яркого света и опять черные буквы. Обвел глазами комнату. На долю секунды задержался на изображении Маркса. И Маркс, и фонарь одинаково пробуждали тоску.
   Встал, чтобы подойти к кровати, и вдруг, обессилев от испуганного изумления, почувствовал в коленях дрожь.
   Опять опустился на стул. Сразу же правая нога, не отделяясь носком сапога от пола, безудержно запрыгала. Болезненное раздражение обожгло колено. Каблук ритмически и дробно бился о пол.
   Весь напрягаясь, с искаженным лицом, Наумчик сделал усилие прекратить эту дрожь. Сразу запрыгала и другая нога. Он совсем растерялся и сидел на стуле, вытянувшись в струнку.
   Дрожь не унималась. Ноги подпрыгивали все выше и выше. В коленных суставах появилась боль.
   И вдруг в голову пришло, что можно упасть на пол: тогда дрожь прекратится. Собрав всю волю, он с силой бросился на пол. Дрожь действительно прекратилась.
   Вытянулся на полу и замер от глубокого спокойного наслаждения. Пол зазыбился и медленно ритмически поплыл. Страстно захотелось отдаться этому зыблещемуся покою. Но где-то в глубине затеплилась мысль, что надо добраться до постели.
   Попробовал подняться, но сил не оказалось. Закусив губы, Наумчик оглядел комнату. Голубая, эмалированная ножка кровати остановила внимание. Медленно подполз и, ухватившись за нее, стал подниматься. Потом как куль повалился ногами на подушку, а головой в ноги. Потом как-будто рассыпался на части, все члены тела отделились друг от друга и он стал куда-то погружаться.
   - Кажется, серьезно нездоров, - пронеслось в цепенеющем сознании.
  
  

VI.

   Минут через двадцать проснулся оттого, что невыносимо жарко. Физические силы отчасти возвратились. Слева смутно копошилась расплывчатая фигура комполка, который жил с ним в одной комнате. Фигура вдруг побелела, и Наумчик понял, что комполк разделся.
   - Который час? - отрывисто спросил Наумчик.
   - Без пяти десять.
   ... - двадцать минут только прошло... да, чорт возьми, серьезно заболел. Завтра к врачу пойду...
   Наумчик легко встал, разделся и опять лег.
   Лежал минут пять, прислушиваясь к чему-то внутри. Потом понял, что это внутреннее - нестерпимая боль в голове. Он сосредоточил свое внимание только на боли и явственно уловил отдельную сверлящую боль под верхушкой черепа и другую - в затылке. Потом ладонями дотронулся до бедер. Ладони и бедра взаимно обожгли друг друга.
   Наумчик повернулся лицом в подушку, но в глубине подушки поплыли красные звезды и загорелись светляки. Опять повернулся на спину и открыл глаза.
   Красные звезды и светляки почему-то напомнили яркие картины на дневном собрании. Он засмеялся вслух.
   - Вот в чем секрет-то был...
   Глаза стали смыкаться сами собой. Только какая-то неусыпная часть мозга не пропускала без анализа ни внутренних переживаний, ни внешних восприятий, ни физической боли.
   Мало-по малу стала угасать и эта неусыпная часть сознания. Изредка еще тускло светили мелькавшие красные звезды и светляки. Он уже не улавливал момента их возникновения.
   Потом звезды и искры удалились от него на бесконечное расстояние и где-то в тусклом пространстве стали растворяться.
   Он заснул беспокойным сном.
  
  

VII.

   А во сне бурно протекали непонятные процессы сопротивляющейся жизни. По временам просыпаясь, Наумчик заставал себя в самых разнообразных положениях.
   Раз, проснувшись, увидел, что лежит поперек кровати и совершенно раздетый. У него еще хватило сил опять надеть белье.
   Другой раз он нашел себя лежащим на полу под столом на расстоянии трех аршин от кровати. Очевидно, что бессознательно он выбирал на полу место, где клеевая краска не отстала, и оттого было прохладнее.
   У Наумчика был хороший, правильно работающий аппарат мышления. В нормальном состоянии можно было разбудить Наумчика среди самого глубокого сна, оторвать от причудливых грез и задать отвлеченный вопрос. Если вопрос был вообще из области его знания, следовал немедленный ответ. Просыпаясь среди ночи, он сразу и в полной мере овладевал всеми способностями и чувствами. Всегда бодрствующая в нем жизнь сразу прыгала до обычного уровня кипения.
   Просыпаясь теперь, он улавливал на губах последние звуки слетавшего бреда. Тотчас же поднимался жгучий интерес к этой загадочной жизни, которая ускользала от его контроля. Тщетно он напрягал усилия, стараясь охватить то, что только-что грезилось... Напрасно...
   Утомленный усилиями, Наумчик засыпал. И просыпаясь вновь застигал на губах последние отзвуки неведомой жизни.
   В большей части это были нечленораздельные звуки, но часто они звучали, как последние слоги каких-то слов. Таким образом, раз проснувшись, ему показалось, что звуки носят нерусский характер.
   - Ерунда, - подумал он. - Не могу же я в бреду мыслить не по-русски, если не знаю никакого другого языка...
   Другой раз проснувшись, он поймал свой язык, когда тот явственно выбрасывал слово: "вперед". Наумчик внутренне улыбнулся и подумал опять:
   - Как жаль, что эта жизнь ускользает от меня...
  
  

VIII.

   Много раз он просыпался так.
   Тотчас в мозгу вспыхивали огненные картины - мысли, вполне подчиненные контролю сознания. Засыпал и проваливался куда-то в небытие. Но небытие также было заполнено жизнью. Неуловимая, она доказывала свое присутствие лишь слабыми косвенными признаками.
   Когда начался рассвет, он не успел уловить. Но, проснувшись чуть ли не в миллионный раз, он вдруг увидел, что комната приняла знакомый вид. И все на своем месте: обглоданный стол, Маркс на стене, два стула. Стулья торчат друг против друга точно так же, как торчали вчера.
   Наумчик с удовольствием человека, попавшего через много лет в комнату, где провел детство, оглядел знакомую обстановку. И оттого, что все прочно стояло на привычных местах, его мысль зашевелилась деловито:
   ... - через два часа позвоню в штаб полка... пришлют лошадь... поеду в госпиталь... конечно, только на амбулаторный прием...
   Бодро встал, оделся, умылся. Холодная вода вызвала странное, приятное ощущение, не похожее на обычное впечатление воды. Против обыкновения он не задержался сознанием на этом факте и подошел к окну.
   Орша еще не просыпалась. На востоке краснело небо и с каждой минутой краски становились гуще, ярче, радостней. Наумчик вдруг чуть не заплакал...
   ... - небо, небо... точно наливается кровью и жизнью... да, да, красное - символ всякого творческого акта... даже в небе цвет каждого нового дня - красный... и почему я чуть не плачу?
   Взор упал на вчерашние хлеб и масло. Вид этих продуктов пробудил жажду. Он вышел в коридор, где стояла кадка с водою и выпил один за другим три стакана. Постояв с минуту в беспредметной задумчивости, он выпил четвертый и внезапно встрепенулся.
   - Пора...
   Подошел к телефону и долго звонил. Все лошади оказались в расходе. Он не огорчился этим, а прошептал:
   - Пойду пешком... проветрюсь хоть...
   Потом долго будил комполка. Тот упорно мычал и прятал голову. Наконец, поняв в чем дело, попросил оставить печать.
   Наумчик хотел возразить что-то и, неожиданно для себя, устало махнул рукой, отгоняя возражение как назойливую муху и проговорил коротко:
   - Возьмите...
   Нацепив "Наган" и держа фуражку в руке, направился к двери.
   - Куда? а пить чай? - закричал комполк.
   Наумчик опять устало махнул рукой.
  
  

IX.

   Наумчик любил природу, а утро позднего августа изливалось в душу предосенней грустью. Огромное утреннее небо обвевало той мягкостью и нежностью, какие в России встречаются только в Западном крае. Наумчик задышал глубже и прибавил шагу.
   Десятый час... На базар еще не окончили съезжаться окрестные крестьяне. Их телеги на железном ходу громыхают спокойно по пыльной мостовой. Из-под копыта лошади выскакивает белый дымок пыли. Ранние хозяйки спешат на базар со своими кошелями. Евреи тащатся туда же с лотками, со старыми тряпками, с какими-то свертками, в которых, как знал Наумчик, могло заключаться все. Ничего другого, что не имело бы отношения к базару, на улицах еще не было. Жизнь советской Орши начиналась позднее.
   Голова Наумчика слабо кружилась. Сердце как-то растягивалось. Но деятельный мозг, привыкший к постоянной работе, все подмечал и на все реагировал.
   Наумчик шел мимо базара, смотрел на его мертвую суету и думал, что каждый город Советской России до сих пор живет двойной жизнью: советской и обывательской и что эти обе жизни никак не могут слиться в одну, могучую и цельную...
   ... - да, да, они часто даже враждебны между собою... где, где причины этого разлада?
   Госпиталь, куда направлялся Наумчик, находился за городом, в верстах двух с половиной, у самого вокзала. От города вокзал отделяли поля, прорезанные шоссейной дорогой.
   Выйдя за город на это шоссе, Наумчик почувствовал, что в голове вдруг стало пусто. И тотчас же до сознания дошли ощущения боли в сердце и слабости в ногах. Инстинктивно сопротивляясь им, Наумчик оглянулся вокруг ищущими глазами, чтобы на чем-нибудь остановить свое внимание. И как-то с готовностью отдался впечатлению от красоты окружающей картины...
   ... - как хорошо... небо и поля словно лирическое стихотворение гениального поэта... - Он усмехнулся своему сравнению. - А где то идет война...
   С той же внутренней готовностью и жадностью он стал рисовать себе образы войны. И это удавалось как-то необычайно легко. Он совершенно забыл о боли в сердце и слабости в ногах. Образы проходили перед ним сверкающие и яркие, в красках крови и огня. Гигантские наступления, кошмарные отступления... период колоссального напряжения революционной энергии и кошмарные отступления сменяются еще более сверкающими наступлениями...
   ... - да, да, для этого мало технических средств... тактического, стратегического уменья воевать... Революция, в пламени которой сгорает одна шестая часть света, должна сжечь и остальные пять шестых.
   И вдруг внимание его привлекли вереницы экипажей, потянувшиеся по шоссе. Очевидно, пришел пассажирский поезд. Проехали какие-то дамы со множеством чемоданов и в больших элегантных шляпах. Наумчик, ткнувшись взором в эти шляпы, вдруг рассердился...
   ... - Такие несообразные с этим небом и с этими полями...
   И рассердившись, сразу обмяк и обессилел. Голова закружилась так, что должен был остановиться. Мгновенно понял, что в горле пересохло, что кровь пульсирует с такой силой, что вызывает ощущение разрыва. И всего сильнее ощущение разрыва - в сердце.
   Он глотнул воздуху и подбодрил себя. Но через полчаса убедился, что не может итти далее. Ноги подкашивались. Концы пальцев на руках кололо холодноватыми иголками. По бедрам бежал холодок. Наумчик сел на пень и бессильно засмотрелся на небо.
   Мимо проехал какой-то священник и с любопытством посмотрел на него.
   Наумчик, не смотря на священника, почувствовал его взор и перевел глаза от огромного круга неба на концы своих пыльных ботинок.
   Около ботинок кустики зеленой придорожной травы. И вдруг Наумчик почувствовал, что бесконечно устал, что сейчас самое важное для него это лечь вот в эту придорожную траву и лежать не шевелясь ни одним членом и смотреть в высокое небо.
   Но едва к обессиленному сознанию прикоснулось это ощущение, он весь загорелся ярким чувством живого протеста. Его можно было сравнить только с тем чувством, которым он вновь увлекал поколебленные ряды красных солдат, когда они, отхлынув от линии противника, неуверенно топтались на месте.
   - Как не стыдно, как не стыдно? - пробормотал он.
   Вскочил и быстрым шагом пошел.
   Вот и госпиталь, а он совершенно бодр. Даже боль в голове исчезла. Нет ни покалываний в пальцах, ни боли в сердце от переполняющей его крови и чувств...
  
  

X.

   Так же бодро входит во двор. Двери в барак - настежь. От земли ведет 6-8 ступеней. Шагает через две ступени и не чувствует слабости.
   Приторно-аптечный запах обдает в приемной. Комната почему-то большая, как пустыня, и вся зыблется туманом. Но налево как-то особенно четко и нудно приклеился к стене полированный ящик телефона и под ним мерцает блестящая полукруглая чашка звонка. Провода черной ниткой ползут по стене вверх и теряются в бесконечности пустыни. У телефона столик дежурного. Лицо дежурного тоже в тумане, но болезненно сверкают ярко-рыжие толстые усы и горят нечеловечески-блестящие глаза...
   И где-то, в потаенной глубине, на самом дне сознания, копошится бесформенное, неотчетливое удивление. Наумчик бессознательно напрягает мысль, чтобы ощупать это удивление и вдруг замечает, что нечеловечески-блестящие глаза придвинулись к нему близко-близко и он сам говорит в их сверкающую глубину отчетливо:
   - Наумчик, Андрей Сергеевич, - военком N-ского полка.
   - Присядьте... вы будете вторым номером...
   Наумчик засмотрелся, как вздрагивают и шевелятся при этих словах ярко-рыжие усы. Вдруг сам вздрагивает от внезапного отвращения: зубы под ярко-рыжими усами неопрятны...
   ... - Человек медицины...
   Наумчик отвернулся и сел. Комната уже совсем не бесконечная и телефон такой, как все телефоны... Неожиданно мимо проходит доктор. Он в халате.
   Мысль начинает привычно развертываться. Наумчик усиленно всматривается в лицо доктора. По своему обыкновению старается определить, что перед ним за доктор, и что за человек и о чем он думает.
   Лицо доктора видно совершенно ясно. Голубые впалые глаза - нравятся; истомленное, серьезное лицо - тоже...
   ... - Он хороший человек и хороший доктор... а Толстой не прав...
   Наумчик вдруг почти дословно припоминает описание доктора в смерти Ивана Ильича: "... ожидание и важность напускная, докторская... постукиванье, выслушиванье и вопросы, требующие вперед определенного и очевидно ненужного ответа и значительный вид, который говорит, что у нас, мол, все несомненно и известно, все устроим одним манером и для всякого человека, только подвергнитесь нам"...
   Мысли Наумчика раздвоились. Он укоряет Толстого за то, что тот не прав, и одновременно очень интересуется вопросом, почему описание вспомнилось так ярко, почти дословно. И тут же находит ответ:
   - Мышление обострилось оттого, что повышена температура...
   - Товарищ Наумчик...
   Это вызывают к врачу.
   Наумчик подходит и хочет подробно рассказать все признаки недомоганья. Доктор внимательно всматривается в его лицо и неожиданно останавливает:
   - Не надо, не надо, голубчик... вот термометр, измерьте температуру и покажите руку.
   Наумчик протягивает ладонь.
   - Нет, нет, засучите рукав...
   Седеющая голова доктора, с пробором до затылка склонилась над протянутой рукой. Наумчик сам видит, что сухая блестящая кожа его руки усеяна розоватыми пятнышками.
   - Позвольте, товарищ, термометр...
   Доктор посмотрел, и ярко вспыхнул изумленный вскрик:
   - Голубчик! Да у вас сорок и два!.. Несомненный тиф! Да как вы еще притащились сюда?..
   Нестерпимо сверкающий свет блеснул в голове. Где-то в черном пространстве проскочили гигантскими красными цифрами "сорок и два". Потом все скрыло огромное высокое небо. И оно покачивалось от края до края. Страшная боль разорвала сердце. Еще уловилось мгновенное колотье в пальцах... И необорная, безбрежная усталость сразу проникла во все атомы тела. Ноги подкосились и все погасло...
  
  

XI.

   Вне Наумчика суетливо и быстро пробегало время. Наумчика раздевали, стригли ему волосы, мыли, опять одевали в больничное белье. Он лежал неподвижно с исхудавшим вдруг лицом и закрытыми глазами. Не было даже бреда.
   Прошло четыре часа.
  
  

XII.

   Глаза раскрылись на мгновенье и сейчас же опять закрылись. На черном экране сознания слабо отразилась горящая под абажуром электрическая лампочка. Небольшая, белая, высокая комната, опущенные наглухо желтые шторы. Абсолютная тишина тонко прозвенела серебряным колокольчиком и опять погасло все.
  
  

XIII.

   Он опять открыл глаза и странно знакомое, точно тысячелетней давностью, впечатление белой комнаты, с опущенными шторами на окнах, горящей электрической лампочки снова порхнуло по сознанию и укрепилось в нем. И вдруг впечатление словно сдуло. Все внутри наполнилось напряжением.
   Сразу вспомнилась вся сцена с доктором. Мозг заработал, как хорошо налаженная машина. Мысли-картины понеслись, обгоняя друг друга.
   Неожиданно понял, что в палате лежит один. Слева у изголовья проступил столик. На столике - молоко, жидкая молочная каша, графин с водой, звонок и какие-то номерки.
   С самого момента пробуждения Наумчик не может отделаться от смутно висящего в сознании какого то еще неосознанного ощущения. И только теперь он остановил свое внимание на этом. Мысль напряглась в неуловимом усилии, и он понял, что неосознанное ощущение есть ощущение необыкновенного удобства и комфорта тела.
   - Значит, пока лежал как колода, вымыли, выбрили и надели чистое белье... - улыбаясь подумал он и с наслаждением потянулся в кровати.
   ... - Теперь позвонить...
   Наумчик нетерпеливо устремил глаза на дверь. Вдруг она бесшумно метнулась в сторону и в черной дыре появился огненный красный крест на белоснежном фоне. Красный крест поплыл в воздухе и остановился над кроватью. Ласковый женский голос прозвучал как из тумана:
   - А, очнулись, больной; чего вы желаете?
   - Долго, сестрица, я был без сознания?
   - Четыре часа...
   Наумчик вдруг увидел колечко черных волос, выбивавшееся из-под белой повязки, потом серые глаза, смотревшие ласково.
   - А мой револьвер и бумажник?
   - Все, все цело. Вот здесь квитанция...
   - А зачем положили в отдельную палату? - улыбаясь спросил Наумчик вдруг.
   - Не разговаривайте, больной. Вам нужен покой, - мягко, но с ударением в голосе произнесла сестра. - Постарайтесь уснуть. Я пришлю няню.
  
  

XIV.

   Сестра ушла, а Наумчик закрыл глаза и прошептал:
   - Итак, тиф, тиф...
   Он почувствовал необходимость определить свое личное отношение к факту опасной болезни и углубился в исследование своих переживаний.
   В первый момент ему показалось, что в них самое важное, самое значительное - это возможность смерти. Но дальнейший анализ неожиданным образом подсказал ему, что этот вопрос нисколько не интересует его.
   Ему вдруг стало неприятно от такого вывода. Он почувствовал, что готов рассердиться на самого себя...
   ... - странно? И отчего же, отчего?.. Опасно болен и безразлично, умру или нет? Да, да, безразлично это... чувствую...
   Он недоверчиво насторожился, стараясь уловить сокровенное биенье своей мысли, глубочайший трепет своих ощущений. И по мере того, как все более убеждался в своем выводе, он чувствовал себя разочарованным, обманутым в ожиданиях.
   - Но что же, что же может меня интересовать на пороге смерти? - задал он себе вопрос.
   И опять мучительно прислушался. Через мгновенье он твердо знал, что в эту минуту его больше всего интересует механизм тех горячечных видений, которые проносятся в его мозгу.
   Виденья неслись давно и переливались блещущими яркими красками. Вернее, они не проносились, а все сразу были отпечатлены в одной красочной панораме. Его внутренний взор только скользил по ней. Панорама обнимала все, что когда-либо проходило через его мысль и чувство.
   Наумчик скоро заметил, что в красочные, цветные образы вплетались не только конкретные мысли, но так же, как тогда на собрании, и совершенно отвлеченные представления и даже голые формулы математики. Только все краски сделались несравненно ярче. Переливов и движения света в них - больше. Но, вместе с тем, отдельные образы были очерчены менее резко. Контуры их потеряли ту отчетливую четкость, с которой проносились в панораме на собрании.
   Наумчику показалось странным, что образы, потеряв свою ограничивающую отчетливость, в то же время сохранили какую-то неуловимую законченность в значении отдельных образов. Смысл каждого образа доходил до его сознания и он вполне определенно связывал его с каким-либо фактом своей жизни. Он жадно заинтересовался:
   - Что, что дает им эту законченность, когда они не имеют ни форм, ни ограничивающих контуров? Странно как!..
   Потом он долго интересовался тем, каким образом его сознание сохраняет способность следить как бы со стороны за теми процессами, которые совершаются в нем же самом, наблюдать, сравнивать, анализировать? Упорно старался уловить сущность этой способности.
   В эти минуты он лежал неподвижно с плотно закрытыми глазами, с разгоревшимся лицом. Бреда не было. Если иногда особенно острая мысль сбрасывала с губ стон или восклицание, он замечал это и делал усилие удержаться.
   Дни и ночи шли, сливаясь друг с другом.
  
  

XV.

   - Сорок и восемь десятых...
   Слова глухо, извне вошли в сознание Наумчика. Он открыл глаза и скорее почувствовал, чем увидел фигуру склонившегося над ним доктора. Как-будто большой кошелек был у него в руках. Сзади тускло блеснул знакомый красный крест в воздухе.
   Глаза открылись и тотчас опять закрылись. Но через мгновенье в сознанье снова туго вползли глухие слова:
   - Лед на голову...
   Обжигающие волны ненависти хлынули в душу и отразились в сознании сплошным сверкающим пламенем:
   - Что, что они мешают мне?..
   Он снова открыл глаза и хотел сказать им гневное, жестокое, хотел оттолкнуть их, но крика не вырвалось, не дрогнул ни один мускул на руке.
   Но, должно быть, усилие сказать все же вызвало беззвучное движение его губ. Он услышал:
   - Тише, тише, говорить хочет...
   Наумчик силился шире открыть мутные глаза и бессильно шевелил губами. Мучительное напряжение изобразилось на лице. Задергалась левая бровь. А доктор наклонялся ниже и говорил:
   - Что, что вы хотите сказать?
   Наумчик с бессильным бешенством смотрел ему в призрачное лицо и все внутри кричало миллионом голосов:
   - Да оставьте, оставьте... ничего, ничего не надо...
   И вдруг у головы что-то холодное. Сразу во всем теле возобновилось ощущение комфорта.
   Как моментально стихают морские волны под слоем масла, так улеглись волны его ненависти к этим людям. Он добровольно открыл глаза и благодарно улыбнулся.
   Невыразимое блаженство разливалось от верхушки черепа во все углы тела.
  
  

XVI.

   Днем и ночью в одинокой палате сияла электрическая лампа. Днем и ночью бесшумно входила сестра. Наумчик лежал очень спокойный, с исхудалым лицом и почти всегда закрытыми глазами. Редко, редко они раскрывались, но Наумчик уже не видел ни сестры, ни горящей лампы, ни желтых штор. Мир внешних ощущений был для него наглухо закрыт. Он даже не ощущал, что голова его раскаляется все более и более, что физические силы тают, как лед в горячей воде. Сопротивляющаяся жизнь сосредоточилась исключительно в мозгу и процессы ее совершались со стремительной быстротой. Блеск красок и переливы света усилились до ослепительной яркости, но смысл заключавшихся в них образов до сознания еще доходил. Вызываемые ими процессы мышления отступили в неведомую для нормального состояния глубину и протекали в ней скорее интуитивно, чем в порядке логической причинности.
   По временам уже начали происходить короткие перебои. Тогда по общему фону сверкающей картины пробегали черные облака и параллельно происходили остановки в работе мышления. Но то и другое было мгновенным и не вносило особой дисгармонии в цельность переживаний.
   Эти остановки и разрывы также не ускользнули от его внимания. Он учел их, как перебои останавливающейся машины жизни.
   - Что же что же? - спросил он себя, весь внутренне притаившись.
   И ответ даже среди его моря красок и пламени блеснул, как короткая, мощная молния:
   - Скоро смерть...
   Воспаленное сознание все еще подчинялось узде колоссально напряженной мысли. Он не позволил себе испугаться. Внутренне прислушался и проверил себя. Никаких осознанных сожалений, осознанной печали, скорби об ускользающей жизни не было.
   - Так что же? посмотрим... - сказал он себе.
   Но, должно быть, молния проникла глубже границ его мысли, глубже его бесконечно напряженной воли, в самые истоки неуправляемых инстинктов жизни, лежащих вне контроля сознания, потому что стоявший над ним старик-доктор, сестра и няня видели, как на мгновенье он заметался. Сорвал с головы мешок со льдом и мучительно застонал, не раскрывая запекшихся губ.
   Но сам он не уловил этого. Давно уже он ничего не чувствовал, что было во вне его. Ни один звук слов, произносимых над его ухом, не достигал сознания. Оно, сохранив свою воспринимающую способность по отношению к процессам внутренним, вполне потеряло ее по отношению к процессам, совершающимся во вне.
   Но если внешний мир умер для Наумчика, то Наумчик еще не умер для этого мира. Стоявший над ним седой доктор прилагал все усилия вернуть ему этот мир.
   - У него сорок один и шесть, - говорил седой доктор сестре, - на голову еще два-три мешка со льдом. Нужно каждые пять минут обвертывать мокрыми простынями.
   Как с Наумчика снимали белье, он не знал. Но когда тела коснулась ледяная простыня, жгучее ощущение извне дошло до его сознания. Дрожь невыразимого физического наслаждения зыбью побежала по телу. Он с трудом открыл мутные глаза и отчетливо понял, что его пеленают в мокрую простыню.
   Стало легче. Появился даже отвлеченный интерес к своему положению. Он захотел узнать, как бывает высока температура, когда прибегают к такой мере.
   А язык не повиновался.
   Мутные глаза умоляюще посмотрели на доктора и доктор, или случайно, или действительно поняв его в силу внутренней связи, иногда устанавливающейся между врачом и больным, спросил сестру:
   - Какая у него последняя температура?
   - Сорок один и шесть...
   Наумчик как-то остро понял эту цифру и ясно оценил всю опасность положения, но опять не испугался.
   Нечто вроде чувства игрока, очень приближающегося к чувству "безумства храбрых", смутно зашевелилось в нем. Где-то в глубине подумалось:
   - Еще две-три десятых... котел жизни разорвется от собственного давления... что же, что же?.. посмотрим...
   Перепеленали четыре раза. С каждым разом ощущение блаженства притуплялось. Но все еще, когда холодная простыня касалась тела, он открывал глаза, и тотчас опять бессильно закрывал. Сразу летел в черную пучину, в глубине которой ярко

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 295 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа