Главная » Книги

Семенов Леонид Дмитриевич - Городовые

Семенов Леонид Дмитриевич - Городовые


   Леонид Дмитриевич Семенов
   Городовые
  
   Date: 1 октября 2008
   Изд: Л.Д.Семенов "Стихотворения. Проза".
   Серия "Литературные памятники", М., "Наука", 2007.
  
   OCR: Адаменко Виталий (adamenko77@gmail.com)
  
  

ГОРОДОВЫЕ

  
   В голове были самые нежные, самые воздушные и самые дорогие мысли, такие нежные, что, когда они приходят, становится так хорошо и сладко на душе, что кажется - все зло в мире растает от одной улыбки, и к глазам подступали слезы.
   Я видел всю их тупую, безжалостную, беспросветную жизнь, совершенно бессмысленную, хуже, чем животную, потому что у животных, когда они не развращены человеком, она занята, а у них она сознательно ровно ничем не занята, а совершенно бесцельна и бессодержательна. Что они делали? Ходили стоять на посты, т. е. ничего не делали, потому что - что они делают на постах? Что может быть глупее, дурее этой службы?! Потом бегали на посылках с засаленными полицейскими книгами, и опять без всякого смысла: для кого, для чего это нужно? ругаясь на начальство, которое их посылает, стараясь свалить эту обязанность один на другого. К вечеру возились с пьяными. Привозили мертвецки пьяных, вывалявшихся в грязи, в канаве, часто с раскровавленными лицами, мужиков. Их валили, как мертвые тела, в арестовку, давали отсыпаться, потом отпускали; все сопровождалось руганью, пинками, затрещинами. Потом валялись на своих постелях... говорили о Таньках и Маньках.
   Они подходили ко мне с любопытством и глядели на меня. Я толковал им про то, за что арестован. Я сидел "за народ", и они жалели, удивлялись, качали головами. Что-то грубоватое, животно-ласковое было в них, когда они желали мне скорей освободиться. Точно стыдились того, что вот я барин, они сейчас же определили, что я "из образованных", - попал в их грязную, непривычную для меня обстановку, стыдились своей темноты. На ночь принесли мне сена. Один сострил: "Ну, пусть теперь клопы в сене запутаются". Другой предложил мне свой огурец. И так странно было то, что они должны были меня стеречь, запереть в клетку, точно я хотел им зла, точно я дикое животное, - и не было никакой злобы между нами.
   Я вышел на двор. Городовой шел рядом со мной на случай, чтобы я не вздумал удрать. Я взглянул на небо: наверху было чистое, ясное небо.
   - Как хорошо! - сказал я, и городовой тоже поднял голову.
   Все было делом одной секунды. Я был уже за воротами двора. Позади слышались крики: лови его! держи! держи! бей! Зачем им я? На что им моя свобода? Так хорошо бежать. Я бежал.
   Это наивно, но пусть будет это так, потому что так наивно, но совершенно серьезно я это все переживал.
   Меня били, били в застенке. Со двора прогнали всех, чтобы никто не видел. И это было так ужасно, так стыдно, так больно, что меня били, что от одного воспоминания судорога делается в горле, и так ненавистно, так горько за них сейчас. Били слабого, беззащитного городовые. Я почти не стоял на ногах и от первого же удара по щеке упал на землю. Меня били по лицу со всего размаха, топтали ногами, когда падал. Их было десятеро сильных, рослых. Били в тесной каморке при арестовке, где обыкновенно помещается дежурный городовой. Потом швырнули в темный карцер, весь пропитанный клопами, блохами и блевотиной пьяных. Там можно было только вытянуться во весь рост, так он мал. Такой ужас был в душе за человека, что я не чувствовал ни боли физической, ни физического отвращения: все существо, казалось, ушло в одну мысль - пробудить их от зверства!
   - За что бьете, ведь я не могу ни убежать теперь, ничего не сделать? Что вы делаете?
   Мне стыдно повторять, что я говорил, потому что это было бисер... бисер розовых мечтаний.
   Но в воздухе стояла такая ругань, такой дикий, свирепый рев, такие вывороченные, бессмысленно грубые ругательства, и под каждым ударом, под каждым словом так съеживалось все мое существо, так было дико, нелепо, больно в душе.
   Когда меня бросили в карцер и бить уже больше не могли, я еще продолжал свою речь к ним. Еще что-то жило во мне, что-то с таким упорством боролось, не хотело умирать это старое что-то, розовое, счастливое, это было здесь ранено, может быть, на смерть! Тогда плюнули мне в лицо, я получил плевок в упор, в глаза, чтобы я не смущал народ, этих бивших меня городовых...
   - Малл-чать! я тебе говор-рю мал-лчать. Я тебя тут повешу! Велю нагайками выпороть!.. Тьфу!..
   Боже! ужас! ужас! Я закрыл лицо руками. Оно было мокро от плевка. Никогда в жизни ничто так вдруг не останавливало все мои мысли, не переворачивало всего моего существа. И в то же время таким смешным, таким мелким показался мне этот офицер, который думал криком, громкостью голоса запугать меня, как собаку!
   Тысячи, тысячи мыслей проносились в голове! Тысячи истязуемых, битых вставали перед глазами! Как мало, мало мое страданье, как хотелось его еще и еще! Все тихие и нежные люди, они вспоминались теперь и к ним подымались теперь в смертельной жалости какие-то молитвы. Мать, мать, что бы ты сказала, если бы увидела меня здесь сейчас! К Серафиме простирались руки и хотелось склониться к ней и шептать: "Не верьте, не верьте этому, это только сон, это все вздор, а все люди хорошие!" И была в душе несказанная высота, какая-то радость, что ни физическая боль, ни оскорбления не страшны, откуда так ровно гляделось на все...
   - Бедные, бедные люди! Я вас чем-нибудь обидел! Простите меня, я о вас не подумал, когда бежал! - срывалось с уст.
   Они были на меня злы за то, что я одного из них подвел, когда бежал.
   Они подходили к моей клетке, бычачьими глазами глядели на меня, так тупо, безвыходно злобно.
   - Погоди еще. Мало. Это какое битье. Разве так бьют? Погоди, увидишь... - скрежетали они. Один злорадно усмехнулся, другой с каким-то идиотским упорством ломился ко мне, чтобы еще раз избить, хрустел пальцами.
   - Это еще попался, спасибо, доброму. А то я бы тебя хрустнул тут. Мокрого бы места не осталось... - и ворочал своими белками.
   Когда у меня от изнеможения опускались к вечеру веки и я начинал дремать, меня будили их издевательства...
   - Ишь, стыдно ему, в глаза не смотрит!
   Приходилось вставать и смотреть им долго, упорно в глаза, пока они не опускали своих...
   И все время эти бессмысленные, отвратительные ругательства.
   Ночь провел в страшном смятении. Сначала, было, уснул, но потом проснулся. Было темно. Было противно от вони, от темноты, в которой чувствовалось, как ползали насекомые. Голова болела от ударов, от наплыва мыслей, чувств, все тело было, как разбитое, ноги казались свинцовыми. Я приподнялся и стал шагать по нарам. Хотелось растянуть свои члены, расправить их и отдохнуть. В карцере можно было сделать два шага, согнувшись. Я припал к дверному решетчатому оконцу. Там один городовой хра­пел на постели, другой сидел и клевал носом на табурете. Он был дежурным и не смел спать. Лампа чадно светила и вдруг что-то такое мерзостное, грубое почудилось во всем, в их фигурах, в их форме, во всей этой убогой, скудной обстановке арестного дома, во всей бессмыслице ее существования, что вдруг захотелось плакать, рыдать, как ребенок.
   И, закрыв лицо руками и стараясь быть неслышным, я рыдал, рыдал... рыдал о своей юности, о растоптанных цветах ее, о грубых ногах, которые их топтали, о всем человечестве, несчастном, темном и страждущем, о всех святых, казнимых и мучимых в нем...
  

----------

  
   Тысяча мыслей и мучительнейших вопросов тянулись в голове и выворачивали всю жизнь наизнанку...
  

----------

  
   Если тебя кто ударит по правой щеке, то подставь и другую... Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас1... звучал тихий голос.
  

----------

  
   Я забывался...
  

----------

  
   На другой день они не обращали на меня внимания. Два городовых дежурили, как и раньше. Один лежал на постели и разглядывал прыщи на только что выбритом подбородке. Другой крутил усы и шли их обычные разговоры. Говорилось цинично о сумасшедшей девке, которую приводили в арестовку, как они по очереди все пользовались ею. Стоял грубый хохот, и один за другим старались они загнуть одно словцо бесстыднее, одно словцо сальнее другого, и в каждом их слове было столько бессмыслицы, столько совершенно невыразимой бессодержательности, какой-то свинской хвастливости, что голова шла кругом до одурения. И это продолжалось с 5 часов утра все время пока я еще пробыл в этом карцере до 2 часов дня. Ни одного другого слова, ни одной другой мысли не было.
   - Лжете, лжете! - хотелось им крикнуть теперь громко. - Не из-за жены и детей вы служите!
   И в непроходимом ужасе замерзали в душе последние цветы, еще не окончательно сорванные накануне...
   - Но кого, кого ненавидеть? - стоял в душе самый последний и самый страшный вопрос. - Ужели людей?
   Нет, к ним, к этим живым людям, у меня не было ни одной минуты ненависти.
  

----------

  
   Протекло много тысячелетий.
   Звезды по-прежнему загадочно-умно улыбались на небе и слали оттуда на землю свои тонкие, шелковистые стрелки. Липы, опутанные их ворожбой, по-прежнему молчали в старом саду, и мы по-прежнему сидели у окна, распахнутого в теплую, темную ночь, и все было так же, как прежде.
   Мы сидели, прижавшись друг к другу, и были полны такой неизбывной полноты теперь, что слов не было, потому что все было одно и мы были иные.
   Теперь тысячи веков очнулись в нас, и каждый говорил свое, и каждое слово его, и каждое страдание было связано и оправдано во едином.
   Мы говорили о прошлом.
   Ты поднялась у окна и заломила руки и мы увидели твой хрупки; мучительный облик на фоне светлевшего звездами неба. Все узнали тебя и все были здесь: и Яша, и Лена, и я, Александр, и те другие. Березы, проснувшись, что-то молитвенно прошептали и замерли, словно испугавшись своего шепота.
   Тогда услышали мы твой голос.
   - Боже мой! Боже мой! Слышишь ли кто ты?! проговорила ты в отчаянии. И это был голос из тех времен.
   - Почему страданье?! Почему ужас?! Почему слезы, и стоны, и кровь?! И неужели смириться?! Нет, я счастья не могу принять, не в силах!
   Так проговорила ты - и внезапно раскрылась перед нами вся бездна тех веков, и весь ужас, и весь холод, и вся одинокость жизни того времени, и увидели мы каждый всю свою жизнь, все горе, всю злобу ее и всю темноту, и всю слепоту и виновность. И каждый ужаснулся.
   Как могли мы жить тогда!
   Мы в ужасе спрашивали друг друга.
   Как?! Жить?! Когда тысячи и миллионы братьев твоих погибают и ты не можешь их спасти?!
   Ужели покориться бессилию любви?!
   Жить и гореть любовью, когда она бессильна согреть всех одиноких, всех бедных, всех обездоленных и всех несчастных земли?!
   Нет, ты не могла так жить! Не могла.
   Ты умерла, и внезапно предстала опять перед нами твоя смерть, таинственная и страшная! Как все жутко, как все непонятно было тогда.
   И мы содрогнулись!
   Но теплый ветер из сада пахнул волной аромата и смыл всю дрожь! Ты обернулась к нам. И теперь, с такой улыбкой, такая просветленная, новая, точно все миллиарды звезд сошлись своими лучами в твоих глазах и теперь их свет лился на нас! Теперь мы поняли все.
   - Ах, разве тогда знали мы это! - проговорила ты и провела рукой по своим волосам.
   И миллионы голосов заговорили кругом и в нас и заговорили все века, и каждый их день - и каждый славословил все, потому что теперь исполнялось все и все было оправдано во всем и во едином.
   И каждая песчинка, и каждая душа радовалась, потому что все воскресло.
   Так исполнились все пророчества!

КОММЕНТАРИИ

  
   "Трудовой путь", 1907. N 9.
   В очерке описано пребывание Семенова под арестом в тюрьме г. Рыльска и попытка бежать из нее в 1906 г. Впоследствии материал очерка в основных чертах вошел в записки "Грешный грешным".
  
   1 Если тебя кто ударит по правой щеке, то подставь и другую... Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас... - Близко к тексту пересказаны Евангелии:: Мф 5: 39, 44; Лк 6: 29, 35. Весь эпизод спроецирован на бичевание и оплевание Христа ср.: Мк 15: 19.
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 260 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа