Главная » Книги

Позняков Николай Иванович - На волоске

Позняков Николай Иванович - На волоске


   Николай Иванович Позняков

На волоске

Святочный рассказ

  

I

   Господа наборщики были настроены нервно. Они находились в том напряжении, какое даётся только ожиданием. Нетерпение охватывало каждого. Каждый ждал, что вот пройдёт полчаса - и фактор начнёт выкликать по фамилиям, и будут у его стола хрустеть бумажки, и станет позванивать мелочь. Стоя у наборных касс, добирая последние строки, редкий из них не думал о том, что ожидает его через час. И многие уже предвкушали... Слышались и переговоры в духе предвкушения:
   - Григорьев, торопись! Максимыч там уж, чай, ждёт не дождётся...
   - Какой Максимыч?
   - А буфетчик! Забыл? Эх, ты, тютя!
   - Он уж, небось, пива ящиков тридцать приготовил.
   - Один Байков ящик целый выпьет.
   Все смеются. Смеётся и Байков, встряхнув длинными волосами. Напоминание о напитке ободрило его. А то он было совсем уже нос повесил. В обед, уходя из дому, он дал слово жене вернуться прямо домой после получки, никуда не заходить с товарищами, и, работая теперь, крепился, даже мысли не допускал, чтобы куда-нибудь пойти.
   "Всё принесу домой, всё цело будет!" - говорил он жене, уходя. - "А сколько получить надо?" - спрашивала она. - "С лишним сорок!" - "Праздник, значит, встретим хоть не голодные". - "Будет и у нас праздник! Запируем... как Лукуллы!" - блеснул он своею начитанностью. - "То-то! Смотри, Лукулл, не загуляй"... - провожала его жена с лёгкой усмешкой на жёлтом, бескровном лице. - "Папка, ты когда придёшь?" - спрашивала его вдогонку и дочка. - "Скоро, скоро!" - откликнулся он уже с лестницы.
   Он дал и самому себе слово не загулять. "Где уж тут... Бонапарту не до пляски! В одну лавочку сколько надо отдать!" - рассуждал он с собой, идя в типографию, в своём потёртом, потерявшем всякий фасон пальто, в измятой шляпе с прорыжью, рыночных брюках с бахромой и в корявых сапогах, не имевших понятия о ваксе... В той же решимости он был твёрд всё время, пока стоял у кассы, безмолвно набирая из неё, при едком запахе красок, мерцании газа и перемолвках товарищей.
   А тут вдруг соблазн! Напомнили! Максимыч там уж готовит, половые-мальчуганы бегают между столиков, стаканы позванивают, пробки щёлкают, орган гудит и завывает, говор и гомон висят в воздухе, двери визжат и хлопают, висит и гарь табачная, и всякие трактирные ароматы и звуки манят своим задорным обаянием... И зачем напомнили! Только соблазн! Пивка-то теперь хорошо бы бутылочку-другую, да и закусить пора, червячок засосал уж, а к закуске и графинчик блондинки не мешало бы раздавить. И машину бы послушать, как она выводит: "Не томи, родимый" и "Не белы-то снеги". И сияющую физиономию Максимыча посмотреть хотелось бы, побеседовать с ним, послушать, как он говорит о политике за своей стойкой, возвышаясь на фоне огромного шкафа, пестреющего склянками, флягами, бутылками, ярлыками, этикетами... И что за человек Максимыч! Никто лучше его не сумеет уговорить, предложить новую перемену угощения, подлить, подсыпать и подлимонить. За Максимычем в этом деле никто не угонится. Недаром Максимыча все наборщики признают талантом, даже зовут его Колумбом и Эдисоном.
   - Что ж, к Максимычу-то махнём с получкой? - шепчет Байкову его сосед по наборной, Сусалин.
   - К Колумбу-то?
   - К оному самому-с! Горлышко промочить!
   - Уж не знаю, как. Не стоит!
   - На минуточку ведь. Чи-чи - хлопочи! Акции будешь брать?
   - Акции? Не знаю. Не думаю!
   - А ты подумай. Ловко! По единой... Эх! Чи-чи!
   - Ловко-то оно ловко... Не годится оно.
   Сусалин отстал от него, но ненадолго. Скоро он уже опять склонился к нему и заманивал:
   - Ну, что же, ваше высоконеперескочишь, пойдём к Эдисону?
   - Погоди, не до него.
   - А машина-то нам из "Корневильских" сыграет: "Броди-и-и-л я между ска-а-ал" ...
   - Брось, не мешай, дай строчку докончу. Там посмотрим.
   Так отвечает Байков, чтобы только отвязаться от Сусалина. Он уже успел отвязаться от мыслей о талантливом Максимыче. Он твёрдо решил крепиться. Он помнит, что дома ждут своего Лукулла бедная жена с впалой грудью и вечным кашлем, и бледная, худенькая дочка, которая, наверно, крепко запомнила последние слова: "скоро, скоро". И он должен быть у них скоро. И будет! Это уж как дважды два!
   И светят ему своим слабым светом, и манят его серенькие глазки на бледном личике. - "Да-да! это уж как дважды два!" - уверяет он себя не раз.
   А вот уж и метранпаж принял от всех их набор. Вот и фактор в конторе выкликает поочерёдно наборщиков, печатников, тискальщиков и накладчиков, и шуршат у его стола бумажки, и мелочь позванивает. И острят, пошучивают между собой эти люди, после долгих часов работы, после стояния у касс, с чёрными от свинца и от краски руками, с глазами, слезящимися от устали и газового света, но ещё зоркими, способными разобрать какой угодно почерк, - даже мой, вот этот, спешный, нервный, корявый, надломленный, разрушенный и слабый для изображения людских страданий...
  

II

   - Мамка, холодно! Дрожу я, - тянет жалобно дочка.
   - Погоди, Милочка, погоди: уж сколько ждали, надо же дождаться. Скоро уж начнут выходить. Вот сейчас дверями захлопают. Погоди, потерпи, - упрашивает мать.
   Мать и сама продрогла, но только не хочет сознаться. Уж около часу стоят они в узком переулке при свете фонаря. Хоть не морозно, хоть оттепель и с крыши каплет на талый грязный снег, - но ветер тянет по переулку и временами вдруг накидывается на фонарь и треплет в нём газовую блёстку. Как тут не продрогнуть в этих бурнусиках, в которых так мало ваты и так много прорех? Кабы вот не эта красная вывеска напротив, откуда нет-нет да вдруг слабо доносятся какие-то гудящие звуки, кабы не оставлялось там половины каждой получки (вот уж три получки чуть не целиком прогуливал!) - и прорех бы не было, и стоять бы здесь не приходилось. А то вот дрожи тут теперь на ветру!
   - Ох, уж эти мне Лукуллы! - шепчет бледная женщина.
   - Мамуля, ножки озябли... - шепчет и бледная девочка, забираясь в полы материнского бурнуса.
   - Потерпи, крошечка... Вот, придём домой - отогреешься. Ножки тебе натру. Чайком напою. И гостинца дам. Только бы не упустить - тогда и гостинца купим... Господи, Господи! Ждала ли я такого сраму?.. Стоим, как нищие... Трое уж милостыню дать хотели. А всё вот эта вот... проклятая вот!
   И она в негодовании смотрит на красную вывеску и нежно, словно защищая, кутает головку Милочки в поле своего бурнуса и приговаривает:
   - Скоро праздники, скоро. Всего три денька осталось. Коли спасём получку, коли не упустим, тогда и праздники встретим в радости. Вот постоим - и спасём.
   - Мама, да он уж, может быть, ушёл? - пробует девочка подать матери новую мысль.
   Она надеется, что мать перестанет ждать и возьмёт её скорее домой.
   - Ну, нет. В типографии ещё свет есть. Без получки не уйдёт. Экий ветер! Экая погода! Экий срам!
   Но всё тянет, тянет ветер по переулку, как тянет боль за сердце, и вдруг сорвётся он и закружится вокруг фонаря, и затрепещет газовая блёстка как людской глаз, когда сердце наполнится гневом.
   И ждут они, ждут...
   - Мамочка, скоро ли дверями захлопают? - тянет Милочка.
   - А вот и захлопали! - отозвалась мать.
   И увидели они, как какой-то человек быстро побежал через дорогу, куда манили красная вывеска и освещённый этаж.
   - Так и есть! Прямо туда! Прямёхонько! - прошептала мать.
   - Мамочка, это не папка? - испуганно спросила Милочка.
   - Нет, дорогая: его мы не пустим. А вот и он, видишь, в шляпе-то... А с ним и Сусалин, и Григорьев. Они-то, видишь, в картузах. Стоят... говорят. Слышишь?
   - Слышу.
   - Весёлые. Получили.
   Громкие голоса доносились от типографских дверей.
   - Понимаешь, дурова твоя голова, один графинчик раздавим - и больше ни-ни!
   - Это Сусалина голос, - шепнула мама.
   - Сказал, не пойду. И не пойду! Вот и сказ весь.
   - Молодец папка! - шепнула опять мать.
   - Какой папка хороший! - шепнула и дочь, и в радостном трепете прижалась к матери.
   - Да ведь только один! Понимаешь - один! - уговаривал Сусалин.
   - Знаю я этот один. А там пойдёт и два, и три... А потом ещё пиво, лаком покрывать... А потом домой опять ничего!
   - Ай да папка! Милый папулечка! - шептали мать и дочь, сплочённые теперь дружбой, сплочённые единою целью и общим восторгом.
   - А Максимыч нам, понимаешь, расскажет, как это, значит, хорошо, что тройственному союзу нос утёрли, и как эта самая Франция теперь гордиться может...
   - Ну его к шуту, Максимыча твоего!
   - И машинка вальс сыграет... Знаешь, "Невозвратное время" ... та-та-ти-и-и, та-та-ти-и-и, - запел Сусалин.
   - Нет, нельзя. Дома ждут.
   - Ну, и подождут... Что ж такое? Наплевать!.. Ничего.
   - Ничего-то ничего, родила-то отчего? - пробалагурил Григорьев.
   - А что дома не была, оттого и родила, - отшутился Байков.
   Бодрости у него теперь было много: деньги в кармане есть, на работу завтра не идти, - вот и весело! Он думал отшутиться, чтобы отвязаться от них; но шутка сразу сблизила его с товарищами, свела на общую линию и ослабила в нём энергию и решимость. Он сдался.
   - А ну вас, черти, ко всем дьяволам! Только чур - один единственный! И больше - ни Боже мой, ни в рот ногой!
   - Ни в каких случа?ях... милостивые государыни и милостивые государи... коман ву портэ ву на Васильевском острову...
   И, продолжая рифмованную бессмыслицу, Сусалин двинулся вперёд, задавая такие прыжки, что ему позавидовали бы козлы всего света.
  

III

   И они двинулись - и мать и дочь. Они выступили из тени подъезда и спешно пошли наперерез им. Вот уж ясны лица папки и Григорьева, и ещё лучше видно, как брызжет слякоть из-под ног Сусалина. Те узнали их и задержали шаг.
   - Вот не было печали... - шепнул Сусалин.
   - А! Марья Пантелеевна! Прогуливаться изволите? - приветствовал Григорьев.
   - Нет, по делу вышла, купить кое-что надо! - уклончиво заявила Марья Пантелеевна.
   - Доброе дело!
   - А! Вы богатые! - подхватил Сусалин. - Уж до получки покупаете...
   - Богатая, да не на ваши деньги, - оборвала она его и прибавила наивно. - А разве уж была получка?
   - Была, мамочка. Вот кстати и пойдём вместе домой. Зачем же ты ребёнка-то с собой таскаешь? - рассудительно прибавил папка.
   - Мы, папуся, тебя всё ждали, озябли! - выдала Милка.
   Сусалин схватился за бороду и свистнул:
   - Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!
   Простились. Разошлись.
   Всю дорогу молчали. Папка шёл как виноватый, опустив голову, стараясь уходить вперёд, чтобы не начинался разговор. Милка дула себе в худенькие кулачки. Мать была довольна: она спасла и папку, и получку.
   - Ну, садись, Лукулл, - сказала она, когда они вошли в сырую, затхлую комнату и зажгли свечку.
   На столе стояли сороковка водки, бутылка пива и тарелка с огурцами и с ветчиной.
   - Э! Откуда это у тебя, мамочка?
   - Заняла рубль. Знала, что деньги будут. Садись, закуси. Без машины, не взыщи. А я самовар поставлю.
   Шумит самовар. Папка закусывает. Ест и Милка. Мама успела уже натереть ей ноги водкой, успела и за гостинцем сбегать. Тепло разливается по телу от горячего чая, и так сладко-сладко, вот тут, перед самоварчиком, перед ясной свечкой. Мама говорила раньше, что как спасёт получку, так и праздник будет. Значить, теперь праздник. А что такое праздник?
   - Мамочка, что такое праздник?
   - А как тебе сказать? - затрудняется мама. - Мне всегда праздник, когда папка дома.
   - И когда у нас ветчина есть, тоже праздник?
   - Праздник, душенька.
   - И когда гостинцы есть, тоже праздник?
   - Праздник.
   - Ах, если бы всегда праздник, мамулечка!
   - Ложись-ка ты спать. Ведь носом клюёшь.
   Заговорил и папка. До тех пор всё молчал, только выпивал и ел, а теперь заговорил:.
   - А и скотина же я, мамочка, преестественная! Вот-вот на волоске дело было. Ещё бы минуточку - и шабаш! Закатился бы!
   - Ну, вот! Чего там... Слаб человек, и всё тут, - извиняет его мамочка. - Пей пиво-то. А там чайку налью. Да и ложись спать. Устал, небось?
   - Т. е. вот как, мамочка, устал! Собаке так не устать!.. Сказать - так слов не хватит.
   - Ничего, Господь поможет. Вот три денька, и опять Он родится. И опять нас благословит.
   Папка вскидывает на неё глаза с надеждой. И блестят они, разгорелись. А выпьет он ещё, помутнеют. И всё-таки останутся зоркими: хоть сейчас поставь его к кассе, какую угодно рукопись наберёт, разберёт любой почерк, - даже мой, вот этот, крючковатый, спешный, нервный, истрёпанный, разрушенный и слабый для изображения людских горестей и радостей...
  
   1896
  
  
   Источник: Позняков Н. И. Соловьиный сад и другие рассказы. - СПб.: Типография М. Меркушева, 1900. - С. 161.
   OCR, подготовка текста - Евгений Зеленко, сентябрь 2011 г.
   Адрес: Викитека.
  
  
  
  

Другие авторы
  • Софокл
  • Мамин-Сибиряк Д. Н.
  • Сапожников Василий Васильевич
  • Цыганов Николай Григорьевич
  • Давыдов Гавриил Иванович
  • Малышев Григорий
  • Беранже Пьер Жан
  • Ольденбург Сергей Фёдорович
  • Яковлев Михаил Лукьянович
  • Стронин Александр Иванович
  • Другие произведения
  • Корнилович Александр Осипович - Вопросные пункты, предложенные А. О. Корниловичу, и его ответы на них
  • Ширинский-Шихматов Сергей Александрович - Ширинский-Шихматов С. А.: Биобиблиографическая справка
  • Богданович Ангел Иванович - Эпигоны народничества:- Г. Меньшиков, самый яркий представитель их.- Народник старого типа:- Н. Е. Петропавловский-Каронин
  • Петров-Водкин Кузьма Сергеевич - Пространство Эвклида
  • Литвинова Елизавета Федоровна - Фрэнсис Бэкон. Его жизнь, научные труды и общественная деятельность
  • Ожешко Элиза - Элиза Ожешко: биографическая справка
  • Бунин Иван Алексеевич - Дневник 1917-1918 гг.
  • Тургенев Иван Сергеевич - Несчастная
  • Пушкин Александр Сергеевич - Кирджали
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Между прочим
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 306 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа