Главная » Книги

Мордовцев Даниил Лукич - Приложение к роману "Двенадцатый год": Документы, письма, воспоминания, Страница 3

Мордовцев Даниил Лукич - Приложение к роману "Двенадцатый год": Документы, письма, воспоминания


1 2 3 4 5 6 7

располагались бивуаком, а главнокомандующий и начальство обыкновенно занимали соседскую господскую усадьбу: помещики выезжали за ними в разнообразных своих экипажах, жены их не щадили угощений и оказывали всяческое гостеприимство. Но так было только на первых переходах. Дальше крестьянское население показывалось реже, так как тут же составлялись ополчения, спешно собираемые помещиками, к которым для того были отряжены офицеры или сержанты из армии или из Москвы, где по первому слову государя тотчас начала образовываться боевая сила. Уже все знали, что неприятель гонится по пятам за нашей отступающей армией, но вместо страха и уныния во всех слоях русского народа разгоралось единодушие, сердечное усердие к спасению родины. По деревням, как и по городам, помещики, крепостные крестьяне (а их было отменно много), свободные люди, мещане и купцы, сельское духовенство, гражданские чиновники всякого положения, все одушевлены были пламенной любовью к России и сильнейшим негодованием против неприятеля, все готовы были на всякую жертву для обороны Святой Руси и для истребления дерзкого врага. <...>
  Так как моего начальника, при котором я состоял (правда, без всякого дела), повезли в Москву, то и мне ничего не оставалось, как пробираться туда же, чтобы там узнать о дальнейшей моей участи. Я последовал за общим движением отступавшей армии, пока не посчастливилось мне добыть почтовую перекладную телегу, которая привезла меня в Москву, в Александров день, 30 августа.
  На заставе вместо караула, обыкновенно многолюдного, увидел я лишь несколько инвалидов-сторожей да мужиков, запи-еапиых в милицию, в казакинах из грубого серого сукна и с медным крестом на шапках. Первые улицы были почти безлюдны, ставни домов и большая часть ворот затворены. Попадались иногда офицеры и солдаты, кое-как одетые и едва волочившие ноги: это были легко раненные, падеязшиеся найти пристанище у московских родных или приятелей. <...>
  На главных улицах было полюднее, но почти вовсе прекратилась езда. Прохожие были по большей части из простого люда; видно было, как опи сходились кучками, тревожно расспрашивая друг друга, и потом шли каждый в свою сторону. Я шел мимо Гостиного Двора. Лавки были все заперты по случаю царского дня, по на площади собралось много народу, по большей части купцы и ремесленники. Лица их показались мне очень озабоченны, движения резки, но в то же время не выражали ничего запальчивого или мятежного. Я стал прислушиваться. Оказалось, что речь шла о Бородинском сражении, о том, что Еойска наши епешат прикрыть Москву, что под городом будет еще сражение, в котором люди намеревались участвовать, вооружившись кто чем мог. Я не встретил тут полиции, ни казачьих разъездов, которые обыкновенно появляются при скоплении народа. Толпа эта, очевидно, одушевлена была только решимостью отразить неприятельское вторжение.
  На дальнейшем пути моем я проходил мимо большого Московского театра. На стенах наклеены были афиши, и я с изумлением прочитал, что вечером этого самого дня назначено играть любимую тогдашнюю пьесу "Наталья Боярская дочь". После того, что я видел на улицах, трудно было предположить, что театральные представления еще продолжаются, и, вероятно, актеров некому было слушать. Но мог ли я думать, что дня через три или четыре театр этот сделается добычею пламени!
  Очень усталый дошел я наконец до того дома, где находился раненый князь Багратион с некоторыми лицами своей свиты. Мне сказали, что переезд от Можайска еще больше растревожил его рапу, что ему сделалось хуже и в комнаты к нему никого не пускают. Я узнал также, что армия усиленными переходами приближается к столице и что граф Ростопчин поскакал в главную квартиру на военный совет.
  В квартире князя Багратиона мог я наконец отдохнуть и выспаться, в то время как все остальные но смыкали глаз, ввпду опасного положения, в котором находился князь, а также и потому, что беспрестанно приезжали вестопые с известиями из армии. Утром 31 августа узнали, что решено оставить столицу неприятелю. Говорили, что Барклай был в числе пемногих генералов, которые подали голоса сразиться во что бы то ни стало. Он не дерзнул бы соединить своего иноземного имени с оставлением Москвы. Зта великая жертва принесена была без ропота, без мятежа и народного негодования в самой Москве и в губерниях, только потому, что повеление шло от Кутузова.
  Как только узнали о том в Москве, немедленно приняты были меры к вывозу раненых. По желанию князя Багратиона его повезли в Симу. Тогда же я узнал, что вторая армия, которою он командовал, вошла в состав главной армии и что состоявшие при нем военные и гражданские чиновники частию поступили в общий штаб, частию отпущены назад в их прежние ведомства. Олсуфьев предпочел военное поприще. Я не захотел покидать дипломатического и потому должен был возвратиться в Петербург, в министерство иностранных дел, тем более что лихорадка, которою я страдал уже две недели, не давала мне возможности продолжать походную жизнь.
  Я получил паспорт и нужные бумаги, в том числе свидетельство о моих подвигах, подписанное начальником главного штаба и мною бережно сохраненное. Мне посоветовали спешить с отъездом, так как подвергся опасности не найти лошадей, разбираемых ежеминутно для увоза раненых.
  Никогда но забуду, как отрадно мне было въехать в Тверскую губернию. Картины опустошения, беспрестанно встречавшиеся в течение почти двух месяцев, сменились для меня картинами мира и благоденствия. Вместо безлюдных или погорелых деревень и покинутых полей я проезжал по многолюдной стороне, в которой жизнь текла по-прежнему: пастухи выгоняли на пастбища свои стада, деревенские женщины, в своих живописных сарафанах, черпали воду в колодцах, расстилали полотна сушить на солнце, работали в огородах, на улицах и в поле играли и резвились здоровые и веселые ребятишки. Эти отрадные впечатления нравственно успокаивали меня во всю дорогу, так что я даже забывал свою лихорадку и меньше страдал от тряской езды, продолжавшейся день и ночь. Перед Новгородом посчастливилось встретить мне на станции отставного генерала Озерова, который, пе зная меня лично, но, видя, как я сгорбился и страдаю, не имею возможности даже протянуться на постланном сенс, пригласил меня пересесть к нему в коляску, а человека своего поместил в мою почтовую телегу.
  3 или 4 сентября приехали мы наконец в Петербург. Сострадательный мой спутник, довершая свое одолжение, подвез меня прямо к Лондонской гостинице, находившейся тогда против Адмиралтейства. Как ни был я истомлен, но на следующее утро пошел представиться канцлеру графу Румянцеву. Оя долго меня расспрашивал о том, что со мной было, очень жалел ккязя Багратиона и порицал графа Ростопчина за его резкость и горячность. От него узнал я, что за два пли три дня перед тем приехал курьер от Кутузова с донесением о Бородинской битве. Ее торжествовали как великую победу, и государь тотчас же возвел старого генерала в звание фельдмаршала.
  
   ЗА КУЛИСАМИ "ЛИЧНОЙ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДРУЖБЫ"
   Императрица Мария Федоровна - императору Александру I
  
  
  
   25 августа 1808 г.
  Я встревожена и опечалена до глубины души, дорогой Александр, угнетена ужасной мыслью - видеть Вас вредящим самому себе; поэтому нужно, чтобы я еще раз поговорила с Вами; нужно еще раз, и уже письменно, оживить для Вас воспоминания обо всем том, что я говорила Вам в продолжение трех последних бесед. <...>
  Общее положение дел за границей представляет в высшей степени грустную и поражающую картину. Европа подчинена велениям кровожадного тирана, управляющего ею с железным скипетром в руках. <...>
  Перейдем теперь к тому, что представляет собою положение России, такое, каким оно является в моих глазах и каким его признают вообще. Тильзитский мир мы были вынуждены заключить, и хотя это было сделано в силу черезвычайных обстоятельств, но при этом первым побуждением для подписания его было стремление сберечь человеческую кровь и прекратить бедствия войны. Однако через несколько месяцев после этого, хотя Наполеон не только не выполнил ни одного из принятых на себя, по договору, обязательств, но некоторые из них нарушил, заняв области, неприкосновенность которых он гарантировал, - мы довели дело до разрыва с Англией и уничтожили нашу торговлю, потому что он хотел этого; мы объявили войну нашему верному союзнику, уважавшему наши границы и отклонившему предложение Бонапарта. Император России обратился тогда к его чувству благородства, отведя войска от его границ, и шведский король откликнулся на этот призыв, мы же, в виду того, что шведский король, монарх бедного государства, нуждающегося для того, чтобы существовать, чтобы питаться, в торговых сношениях с Англией, не хочет подчиниться настоятельному требованию, предъявленному нами - разорить свою страну разрывом с Англией, - мы занимаем одну из его областей, мы проливаем кровь невинного, союзника, родственника, и мы забываем псе паши узы, потому что Франция хочет этого; а Франция хочет этого не только для того, чтобы вредить Англии, а главным образом для того, чтобы подкопаться под наши силы и славу. Франция предвидела, что если даже это завоевание может оказаться для нас легким в данную минуту, то сохранение его потребует от нас много людей и денег, и что эта борьба будет оставаться нерешенной до тех пор, пока, раскрыв свои карты, она по предпишет нам, в зависимости от своих интересов, возвратить разоренную область.
  Воля Бонапарта парализовала ниши действия против турок; мы находимся ни в воине, ни в мире, а между тем государство несет все издержки войны, и я предвижу, что, если предприятия Бонапарта увенчаются успехом, он никогда не согласится на присоединение Молдавии и Валахии, а если и согласится, то, быть может, лишь под пагубным условием территориального вознаграждения для него и для его семьи, что создаст нам соседей честолюбивых или же неспособных, грозя нашей империи самыми непосредственными опасностями. Бонапарт становится посредником в наших распрях с Персией: он принимает ее послов; одним словом, его влияние распространяется на все, и поистине стыдно, но справедливо сказать, что оно простирается начиная с солдатской формы и кончая решением государственных дел. Бросим взгляд на наше внутреннее положение: мы увидим там всеобщее недовольство, смешанное с негодованием, отвращение к французам, погубленную торговлю; цены на предметы первой необходимости возросли столь чрезмерно, что для бедных это равнозначно голоду; недостаток в солп, финансовые средства в положении, близком к банкротству; имеющееся небольшое количество звонкой монеты, ходящее по чрезмерному курсу, так как ассигнации потеряли половину своей стоимости, уменьшив наполовину средства пропитания живущих жалованьем и вынуждая их к нищенству и кражам. Так как произведения страны остаются у нас на руках, денежных оборотов более не происходит, и, следовательно, рудники, заводы, мануфактуры падут, само государство, вследствии потерь таможенного дохода, видит свои средства значительно уменьшившимися, а между тем расходы постепенно растут под влиянием обстоятельств, одновременно угнетающих и деревенского жителя и дворянина, одним словом, нет сословия, которое не страдало бы, не было бы отягощено.
  Рассмотрим цель, которую Бонапарт будет преследовать при этом свидании. Пораженный первой действительной неудачей, он находится в состоянии кризиса: его честь окажется запятнанной, если он не закончит со славою испанские дела. Ему нужно, чтобы Иосиф остался властителем Испании*, так как неаполитанская корона уже отдана, и эта борьба имеет для него решающее значение: или он с успехом выйдет из нее, или он погибнет в ней, так как если испанцы будут продолжать держаться и торжествовать над ним - их пример увлечет другие народы, стонущие под игом, и которые захотят сбросить его. Несмотря на это критическое положение, Бонапарт хочет удалиться от центра действий и отправляется в Эрфурт для свидания с Вами; отсюда следует, что польза, которой он ожидает для себя от этого свидания, рассчитана им заранее и рассчитана наверное, он чувствует, что его обаяние начинает исчезать и ищет нового в дружбе императора России, кумир шатается, но присутствие,
  великодушные заботы молодого друга должны поддержать его. Нужно представить этому молодому другу цель, достойную его доброго и благородного сердца, которая привлекла бы его, побудила бы предпринять эту позорную поездку. <...>
  Бонапарт сумел вырвать у Вас в Тильзите согласно на разрыв с англичанами, на войну со Швецией и даже на ато новое несчастное свидание. И вот пусть прошлое послужит Ван уроком для будущего. Это свидание исторгнет от Вас новые кровавые меры, розню, оно повлечет за собой гибель вашей страны и, в конце концов, даже вашу собственную. Вы согласитесь действовать против Австрии, против всех врагов Бонапарта, Вы разделите его намерения, будете действовать для него, подкапываясь таким образом под самого себя, потому что разве не очевидно, что, ослабляя силы государств, оказывающих сопротивление Бонапарту, Вы истощаете самого себя и в равной мере увеличиваете силы, которые он когда-нибудь выставит против нас.
  Ради Бога, Александр, уклонитесь от этого свидания, уваже-пие народа утрачивается легко, но не столь же легко завоевывается обратно.
  
  Император Александр I - императрице Марии Федоровне
  
  
  
   26 августа 1808 г.
  Ваше письмо, дорогая матушка, и предмет, о котором оно говорит, налагают на меня обязанность отвечать на него с доверием и откровенностью, на которую я чувствую себя способным.
  Не входя во все подробности, которые повлек бы за собой спор об общем положении дел за границей, я ограничусь указанием на некоторые факты, которые, как мне кажется, трудно опровергнуть, не попирая истины.
  После несчастной борьбы, которую мы вели против Франции, последняя осталась наиболее сильной из трех еще существующих континентальных держав, и по своему положению, по своим средствам, она может одержать верх не только над каждою из них в отдельности, но даже над обеими взятыми вместе.
  Не является ли в интересах России быть в хороших отношениях с этпм страшным колоссом, с этим врагом поистине опасным, которого Россия может встретить на своем пути?
  Для того, чтобы было позволено надеяться с достаточным основанием, что Франция не будет пытаться вредить России, нужно, чтобы она была заинтересована в этом; одна лишь польза является обычным руководящим началом в политической деятельности государства. Нужно, чтобы Франция могла думать, что ее политические интересы могут сочетаться с политическими интересами России, с того момента, как у нее не будет этого убеждения, она будет видеть в России лишь врага, пытаться уничтожить которого будет входить в ее интересы. Если какая-нибудь надежда на мир на континенте вероятна, то разве но путем единения между Россией и Францией можно надеяться осуществить ее?
  Можно ли ожидать, чтобы Наполеон не зпал о превосходстве своих сил, своих средств, своего местного положения, и надежда побудить его идти другим путем, чем тот, которого оп держитгя, не является ли (несбыточной?
  Поэтому, каким другим средством могла располагать Россия для того, чтобы сохранить свое единение с Францией, как не готовностью примкнуть на некоторое время к ее интересам и тем доказать ей, что она может относиться без недоверия к ее намерениям и планам.
  К этому-то результату должны были клониться все наши усилия, чтобы таким образом иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства, наши силы. Но мы должны работать над этим среди глубочайшей тишины, а не разглашая на площадях о наших вооружениях, наших приготовлениях и не гремя публично против того, к кому мы питаем недоверие.
  Перехожу ко второму предмету - о цели свидания. О нем просили задолго до возникновения испанского вопроса, следовательно, этот вопрос не мог послужить поводом для него. Речь идет о том, чтобы покончить массу дел, оставшихся нерешенными, и которые Наполеон не желает покончить при помощи посредников или письменным путем. Так как сила в его руках, нужно пойти на свидание, которого он желает, или же отказаться от разрешения этих дел, имеющих столь существенное значение для интересов России. Остановить новое пролитие крови тоже было бы целью, которой нельзя оспаривать, это значило бы спасти Австрию и сохранить ее силы для подходящего момента, когда ей окажется возможным употребить их для всеобщего блага. Этот момент, быть может, близок, но он еще не наступил, и ускорять его наступление значило бы испортить, погубить все. <...>
  Время, выбранное для свидания, как раз таково, что оно налагает на меня обязанность не показывать вида, точно я уклоняюсь от него. Наши интересы последнего времени потребовали от нас тесного единения с Францией, мы все сделали для того, чтобы доказать ей искренность, прямоту нашего образа действий. Следует ли, в виду минутных неудач, испытываемых Наполеоном, испортить все сделанное нами и поселить в нем сомнения насчет наших истинных намерений? Неудачи, которые он испытывает, быть может, кратковременны, в таком случае не должны ли мы быть уверены, что навлечем на себя в полной мере его месть, и находимся ли мы уже в состоянии пренебречь ею?
  Если этим неудачам суждено продолжаться, постоянство, которое мы вносим теперь в наш образ действий, но причинит нам никаких затруднений, мы спокойно будем смотреть на его падение, если такова воля Провидения, и более чем вероятно, что государства Европы, слишком изнуренные бедствиями, которые они испытывали в продолжение столь долгого времени, не подумают начать из мести борьбу с Россией единственно потому, что она находилась в союзе с Наполеоном в такое время, когда каждое из них в отдельности добивалось того же. Но чего я желаю прежде всего, так это того, чтобы мне доказали, на чем основываются предположения о столь близком падении столь могущественной империи, как Франция настоящего времени. Разве забыли, что она сумела оказать сопротивление всей сплотившейся против нее Европе в такое время, когда ее саму раздирали всевозможные партии, междоусобная война в Вандее, когда вместо армии она имела лишь национальную гвардию, а во главе себя правительство слабое, колеблющееся, столько раз ниспровергавшееся другим правительством, столь же слабым. А в настоящее гремя она управляется необыкновенным человеком, таланты, гений которого не могут быть и оспариваемы, и управляется со всей силою, которую придает ему самая неограниченная власть, поддерживаемая всеми наиболее грозными средствами, при наличии армии закаленной, испытанной пятнадцатью годами походов, хотят, чтобы эта-то империя рухнула вследствие того, что два французских корпуса, неблагоразумно руководимые, потерпели поражение от превосходившего пх силами неприятеля! Пусть же, по крайней мере, мне будет позволено не разде;шть подобного мнения. Мечты оказались лишь слишком пагубными для целой Европы, пора бы, чтобы они перестали руководить кабинетами и чтобы наконец соблаговолили видеть вещи такими, какими они являются в действительности, и удерживались от всяких предубеждений. Если Провидение предрешило падение этой колоссальной империи, я сомневаюсь, чтобы око могло произойти внезапно, но если бы оно даже было так. то более благоразумно выждать, чтобы она рухнула, а затем уже принять свое решение. Таково мое мнение.
  Теперь мне остается лишь ответить о последствиях свидания. Этот именно вопрос наиболее трудный, и я, конечно, не позволю себе высказываться о последствиях, которые могут быть известны одному лишь Богу и которые нам едва позволено предвидеть. Я удовольствуюсь, сказав, что было бы преступно с моей сторо-пы, если бы я приостановился с осуществлением того, что считаю полезным для интересов империи, под влиянием разговоров, которые позволяют себе в обществе без малейшего знания дела, не углубляясь в сущность обстоятельств, не желая даже узнать побудительных причин моего образа действий. Поступить иначе, рначило бы изменить своему долгу, чтобы погнаться за грустным преимуществом оказаться в согласии с этим "что скажут?" данной минуты, столь же шатким, как и люди, порождающие его. В своем образе действий в области политики я могу следовать лишь указаниям своей совести, своего лучшего убеждения, никогда не покидающего меня желания быть полезным своему отечеству.
   Депеша генерала Барклая-де-Толли флигель-адъютанту Чернышеву
  
  
  С.-Петербург, 13 сентября 1810 е.
  Государь Император повелеть соизволил, впредь до повеления, пребывать вам при миссии нашей в Париже под начальством чрезвычайного и полномочного Его Имп. Величества посла, действ, тайн. сов. 1-го кл. кн. Александра Борисовича Куракина, возлагая на вас поручение доставлять ко мне сведения, в коих военный департамент для потребных соображений крайне нуждается.
  Превосходное состояние физических и военных сил французской империи и непосредственное влияние ее на большую часть европейских держав заключают в себе все виды нашего внимания.
  Я поставлю себе приятной обязанностью начертать вашему высокоблагородию цель и правила сего поручения. Благоразумие ваше убеждает меня предварительно, что во всех действиях, по возлагаемой на вас обязанности, вы сохраните надлежащую скромность и осторожность.
  Пользуясь всеми удобностями пребывания вашего в Париже, вы должны прилагать неусыпное старание к приобретению точных познашш статистических и физических о состоянии французской империи, обращая наиболее на военное состояние оной внимание. Вследствие чего потщитесь собирать достаточные известия о всех относительно до военного соображения отношениях Франции к зависимым от ее влияния державам и, рассмотрев оные основательным образом, доставьте ко мне описание о числе войск во Франции, устройстве, образовании и вооружении их, расположении по квартирам, с означением мест главных запасов, о состоянии крепостей, о свойствах, способностях и достоинствах лучших генералов и расположении духа войск.
  Не менее потребно еще достаточное иметь известие о числе, благосостоянии и духе народа, о местоположениях и произведениях земли, о внутренних источниках сей империи или средствах к продолжению войны и, наконец, о разных выгодах ее к оборонительным и наступательным действиям.
  Сколь нужно обо всех сих предметах иметь точное в настоящем их виде понятие, столько же необходимо потребпо предузнавать заблаговременно, какие в них случиться могут перемены, не упуская из виду ни малейших к тому побудительных причин и обстоятельств.
  Сверх всего упомянутого, не оставьте сообщить, какие и где по достоверным известиям находятся полезные и важные по военной части заведения и нет ли еще каких в предположения новых учреждений.
  Государю Императору угодно снабдить Депо карт всеми полезными и необходимыми воинскими сведениями; почему употребите все способы узнавать о всех важнейших картах, планах, книгах и сочинениях и присылайте ко мне оным реестры, с означением цен, дабы по мере надобности можно было на покупку оных доставлять к вам деньги.
  Пребывание ваше в Париже открывает вам удобный случай доставать секретные проекты, сочинения или планы к исполнению каких-нибудь по военной части предметов, или тайные диспозиции о движении, действии и расположении войск; употребляйте всевозможные старания к приисканию и доставлению ко мне сих редкостей, какой бы то ни было ценой.
  Для собрания сколь возможно более материалов о состоянии французской империи, я ночитаю нужным, чтобы вы, под видом временных поручений, или других каких-либо предлогов, для обозрения важнейших пунктов оной, чаще делали в разные места поездки, испрашивая во всех таковых случаях предварительно дозволения г. посла.
  Как важность сего поручения требует, чтобы все сношения ваши со мной были в непроницаемой тайне, то для вернейшего доставления ко мне всех сведений, обязаны вы испрашивать в том посредства и повеления его снят. кн. Александра Борисовича.
  Известное усердие ваше и достоинства подают приятную мне надежду, что возлагаемое на вас сие поручение вы исполните с желаемым успехом и тем самым оправдаете особенное к Вам Высочайшее доверие.
  
  Из донесений полковника А. И. Чернышева Александру I
  
  
  
  Париж, октябрь 1810 г.
  ...25-гo в три часа пополудни мне пришли сказать, что Император меня спрашивал, и как только я пришел во дворец, меня провели в его кабинет. Вручая мне письмо к Его Императорскому Величеству, Наполеон пачал мне говорить, что он мне поручает специально уверить моего Государя, что привязанность к его особе и его чувства к России остались ненарушимыми вопреки клеветам и всем толкам, которые распускали насчет близкого разрыва между двумя империями*. Эти толки были так же мало основательны, как и те, которые мне, конечно, известны, насчет приезда австрийского Императора в Фонтенбло, так же как и то, что он намерен был предложить Испанский трон, или эрцгерцогу Карлу*, или принцу астурийскому*, заставив его жениться на принцессе австрийской; при этом он прибавил, что предполагали славную политику, которая хорошо поправила бы его дела, чтобы вознаградить три года постоянных трудов и войны, что особенно в Германии находили удовольствие и интересовались распространять все эти нелепости, что он их несколько раз опровергал и Монитере, но что он не мог совершенно их обуздать и что самое лучшее не обращать иа них никакого внимания. Что, к нечастыо, нельзя было не признаться, что с некоторого времени существовало между Россией и Фрапцпей некоторое охлаждение и что их отношения не были уже ни так дружественны, ни так искренни, как они должпы были бы быть, что предположенная конвенция о Польше* была тому причиной, что хотели заставить его подписать такие вещи, что его честь не позволяла даже выговорить, что он мог обещать, что ничего не сделает для восстановления Польши; но что ввиду неизвестности будущего ему было невозможно не предвидеть, что случиться может, ни гарантировать формально, чтобы этого не случилось, что он не мог посрамиться до такой степени, чтобы объявить себя врагом (в случае возмущения с ее стороны) нации, которая дала ему столько доказательств своей привязанности а своей дружбы, что, впрочем, к его величайшему удовольствию до него дошло, что, казалось, у нас не придавали такого большого значения конвенции, которая сама но себе ничего не значила. <...>
  ...Затем, перейдя к предмету, по случаю которого он меня посылал, он повторил, что был очень рад воспользоваться мной, чтобы сообщить Государю все, что он не мог изложить в своем письме, и сказал мне, что от Его Императорского Величия положительно зависело принудить англичан просить мира, что меры, принятые во Франции, в Италии, в Германии, были на столько сильны, что англичане, надеясь только на берега Балтийского моря, отправились к ним с 600 кораблями, что, следовательно, необходимо было для блага континента и чтобы ускорить мир на море, чтобы Россия заперла для них все свои гавани*, или, что было бы еще решительнее и повело бы к ее выгоде и к убытку врага, - это впустить и конфисковать их в пользу правительства, которое получило бы миллионы, как поступило французское правительство, что же касается до поведения Пруссии в этом случае, то, он говорил, ее можно похвалить с тех пор, как Гарденберг* принял управление делами, что он очень хорошо знал, что этот министр не был из его друзей, но что он отличил в нем здравый рассудок и уменье понимать положение своего отечества, чтобы поставить его на ноги, что вообще можно было ожидать скорого и решительного результата от всех этих мер только в том случае, если употреблять их точно и во всем их объеме; что, в противном случае, позволяли себе исключения и цель не будет достигнута. Затем он мне говорил, что не может укорить себя в отношении к России, что он ее положительно уверяет, что между ним и Австрией не существует никакого трактата против нее, что эта держава похвасталась, если утверждает противное. Более вероятности, что Франция одна объявила бы войну России, чем полагать, что она вступает в союз с Австрией, что это последнее обстоятельство было положительно невозможно и что сверх того он пришел к убеждению в бесполезности коалиции, намекая при этом на кампанию 1809 года; что он не преминул со времени тильзитского мира сообщить Вашему Величеству все трактаты и конвенция, которые он заключил с какой-либо из держав; что он, таким образом, передал Его Величеству все касающееся переговоров Морлекса, что англичане были главными противниками, с которыми он не мог иметь сношение ни в одном пункте, даже в промене пленников; что он шел даже до того, что соглашался предложить им трех союзников, то есть одного англичанина, одного испанца и одного португальца, вместо двух французов; но что они ничего не хотели слушать и требовали поголовной выдачи пленников обеих наций; что он не мог на это согласиться ввиду того, что у него всего навсего было осемнадцать тысяч англичан и что французов было в Англии больше 56 тысяч. К этому он прибавил, что он очень был бы рад, если бы Финляндия, Молдавия и Валахия цринадложали России*, что он считал уже эти провинции русскими и что ошибались, приписывая ему желание вступить в союз с Турцией, доказательством чего может служить его речь в законодательном собрании, где он высказался по этому поводу; что его принципы и его политика остались неизменны и что в следующей речи он повторит то же самое, если обстоятельства заставят его говорить по этому предмету; что существовали две только вещи, которые могли расстроить согласие двух империй, в прочности которого обе были так живо заинтересованы, одна - это если Россия решилась бы заключить мир. отдельно с англичанами, другая - если бы она захватила в Турции больше, чем течение Дуная, как это было постановлено в Эрфурте. Если дело идет только о русле Дуная, я с удовольствием соглашаюсь; если пойдете далее - я объявляю вам войну; существование Турции есть предмет слишком важный для политики Европы, чтобы я мог равнодушно относиться к ее раздроблению.
  Париж, 9/21 апреля 1811 г.
  ..Так как Ваше Императорское Величество удостоили принять снисходительно откровенность, с которой я имел счастье изложить Вам рассуждения, какие возбудил во мне ряд происшествий, за которыми я мог следить и которых я в некотором роде был очевидцем, я приму за правило и за свой долг предоставлять Вам их со всей точностью и откровенностью, ничего не изменяя и не утаивая. Если, несмотря на ошибки, свойственные молодости и неопытности вы усмотрите правдивость и припишете ее моей ревности и безграничной преданности к Вашей Августейшей особе, тогда я буду считать себя вполне счастливым. На основании этого я позволю себе сказать Вашему Величеству, что, несмотря на то, что речи императора Наполеона исполнены миролюбия, все его действия совершенно не согласны с ними. Быстрота, с которой в продолжение 6 месяцев совершено столько насильственных присоединений*, предвещание, что за ними последуют другие захваты, деспотические и насильственные меры, которые употребляет Наполеон для увеличения своих войск*, конскрипция нынешнего года, которую он возьмет, конечно, в полном числе, в чем никто не сомневается, видя, к каким коварным он прибегает средствам в этом случае, наконец, предположение устроить подвижную национальную гвардию более нежели в 300 тысяч человек, о чем уже идут рассуждения в государственном совете, хотя это предположение встречает там много возражений, но, без сомнения, будет утверждено и приведено в исполнение. Все эти обстоятельства вместе ставят все европейские державы в крайне тревожное положение в отношении французской империи. Не без страха смотрят они на ее владычество не только над всеми берегами Средиземного моря, но и на распространение его на берега Балтийского моря. Это последнее обстоятельство доказывает, что его самолюбие не знает пределов и угрожает существованию всех небольших северных государств - Дании, Пруссии и др. Правда, что после небольшого отсутствия из Парижа я нашел по возвращении большую перемену в настроении умов; на всех лицах заметны признаки уныния, сердца как будто стеснены горем и страхом, и все молча ожидают окончания своих бедствий. Конечно, главная причина этой перемены заключается в печальном положении дел в Испании и Португалии*, которое приводит в отчаяние французов, похищая у них столько людей и денег и которому они не предвидят конца по тем немногим известиям, которые им удается получить оттуда, несмотря на то, что правительство тщательно их не допускает. К этому надобно прибавить многочисленные банкротства*, которые чрезвычайно стеснительно действуют не на одних купцов, но и на весь народ; недостаток торговли, притеснения и несправедливости разного рода со стороны наполеоновских чиновников, неспособных внушить никакого доверия, возбуждают мысль, что он действует единственно для собственных выгод, движимый лишь личным самолюбием. Наконец, деспотизм его правления, который, не будучи в состоянии внушить никакого доверия, служит им доказательством, что единственный двигатель его действий есть его собственный интерес и личное честолюбие. Вообще недовольство всеобщее и явное, но оно не поведет ни к каким решительным последствиям, потому что страх и ужас, которые внушают силы, находящиеся в распоряжении Наполеона, прикрывают его несправедливые действия и его влияние еще так велико, что все пойдут за его мановением.
  При таком положении дел все взоры, Государь, обращаются на Россию, как единственную державу, которая еща может не только не подчиняться тому рабству, в котором находится остальная Европа, но даже положить предел этому разрушитель-пому потоку, для которого нет ничего святого и который не сдерживается никакими соображениями. Но она не может достигнуть этой великой цели, ни победоносно противодействовать современным происшествиям, если не освободит себя от всякой другой войны и не сосредоточит в одном место всех своих сил и способов. Поэтому единственное внимание всякого ревностного подданного Вашего Величества и всякого русского должно состоять в том, чтоб как можно скорее прекратить войну с турками*, и если потребуют обстоятельства, то заключить мир на каких бы то ни было условиях. Это пожертвование будет с избытком вознаграждено теми выгодами, которые необходимо последуют, и тем положением, которое может принять Россия - грозным и внушительным, способным заставить уважать ее волю во время мира, а в случае разрыва с Францией даст ей неизмеримое преимущество - предупредить своего врага. Скажу даже более: оно даст нам возможность нанести сильнейший удар выгодам Наполеона, войдя в соглашение с Австрией и Швецией, обещав первой часть Валахии и Сербию и второй Норвегию, составляющую предмет ее желапий, и тогда беспрепятственно занять варшавское герцогство, объявить себя королем польским и обратить против самого императора Наполеона то средства, которые он приготовил в этом герцогстве для войны с нами.
  
  Из донесения Чернышева вице-канцлеру Н. П. Румянцеву
  
  
  
  Париж, 5/17 июня 1811 г.
  ...Чтоб воспользоваться тем коротким временем лира, которое нам остается, и увеличить наши средства защиты, я предлагаю в этом труде способ, посредством которого мы можем
  устроить у нас корпус немецких войск*, избегая в то же время подать явный повод французскому правительству к жалобам против нас. Эта первоначальная основа, приготовленная заранее, может послужить впоследствии обширным политическим и во-еиным видам. Предложения многих замечательнейших офицеров из немцев представляют удобства для приведения этого предположения в исполнение, а назначение в начальники этого корпуса лиц известных и уважаемых в Германии, способных внушить доверие и возбудить энтузиазм, ручается за его успех. Нам тем более необходимо воспользоваться в настоящее время теми способами для приведения его в исполнение, что гроза, которая собирается на нас, что император Наполеон считает еще неудобным, чтоб она разразилась. Но опасность все-таки остается и, вероятно, близка. Она уменьшится, если мы воспользуемся спокойным временем, которое даст нам оборот дол в Испании для того, чтоб увеличить наши силы и сродства и окончить наши приготовления, предпринятый благоразумным предвидением Его Высочества и которые составляют единственный способ для ограждения нашего существования. По уверениям одного лица, которого из предосторожности я не могу назвать, ни иначе обозначить, не имея знаков тайнописи, единственное желание Наполеона состоит в том, чтоб выиграть время, печальные известия, получаемые из Испании, побуждают его отсрочивать свое предприятие против России, но он вовсе не имеет искреннего намерения войти в соглашение с Россией. Доказательством тому может служить молчание его по вопросу о вознаграждениях герцога Ольденбургского*, точно так же, как и другим вопросам, решение которых рассеяло бы тучи, собирающиеся между Россией и Францией, упорно затягивая дело и настаивая на том, чтоб первые предложепия были сделаны с нашей стороны. Он прибавил, что военные приготовления против нас хотя продолжаются не с прежней поспеш-востью и несмотря на то, что незначительная часть их обращена на Испанию, тем не менее продолжаются. Поэтому нам и следует воспользоваться обстоятельствами, которые вынудили императора Наполеона отложить свои предположения, чтоб принять меры для ограждения благоденствия нашего отечества. Речь, которую вчера произнес император Наполеон в законодательном собрании, служит подтверждением мнений этого лица, с которым мне предстоит возможность часто видеться и которого в моих донесениях я буду обозначать: г-жа Д. На них нельзя не обратить внимания, хотя война начнется не так скоро, как можно было предполагать несколько времени тому назад. Она думает, что эта отсрочка продолжится не более как до конца этого года, потому что, по ее наблюдениям, сущность отношений Наполеона к -нам нисколько не изменилась. Действительно, содержание его речи, которую Бри сем прилагаю, вовсе не успокоительно для нас. Совершенное умолчание со стороны императора Наполеона об отношениях к России, равно как некоторые намеки, которые подлежат различным толкованиям, побуждают предполагать задние мысли, враждебные нам. После возвращения герцога Впчепцского и всего того, что, вероятно, он передал со стороны нашего Государя, мы могли надеяться на лучшую речь. Наполеону стоило только сказать одно слово, чтоб вас успокоить, и - он его пе сказал.
  Герцог Виченцскип, которого отношения к нам и особенно ко мне весьма любезны, кажется, проникнут чувствами признательности к милостям, которыми почтил его паш Государь, равно как и отношениями к нему всех, его окружающих. Оп часто мне говорил об искренней его преданности вашему сиятельству, которая, по его словам, никогда не изменится. В день приезда герцог пробыл у императора с часу до девяти часов вечера. Мне известно, что в продолжение первых четырех дней он представил императору различные записки, привезенные им из России, которые переписывал г. Рюмины*, работая день и ночь. Спустя несколько времени по возвращении Коленкура, его мать была сделана штатс-дамой королевы Гортензии; но, несмотря на то, многие полагают, что его до сих пор еще холодно принимают при дворе. Положение герцога тем более трудно, что у него несколько важных здесь врагов, которые постараются всеми способами удалить его от дел, чтоб он не приобрел на них влияния. Так как была речь о его назначении министром иностранных дел, то герцог Бассано* относится к нему весьма подозрительно. <...>
  ...Еще недавно герцог Бассано, разговаривая с генералом Кру-земарком* о расположении императора Наполеона, своего повелителя, к его правительству, сказал, что одно из самых искренних желаний его величества заключается в том, чтобы ему представился случай доказать Пруссии свою дружбу и доброе к ней расположение. В мыслях Наполеона окончательно решено, что в случае войны с Россией Пруссия будет первой жертвой и подобные речи могут клониться лишь к тому, чтобы ввести в заблуждение прусский кабинет, возбудить в нем ложные надежды и помешать ему обратиться к единственной державе, которая может спасти его. Несмотря на печальный ж жестокий опыт всех европейских держав, что нельзя полагаться не только на слова, но даже на самые торжественные договоры Наполеона, следует весьма опасаться, чтобы прусское правительство, которое всегда отличалось слабостью и нерешительностью, не заблуждалось в отношении к тем опасностям, которые его окружают и не изменило бы доброму делу, добровольно пожертвовав собой. По мере приближения великой борьбы, для нас весьма важно объяснить берлинскому кабинету его собственные выгоды и доказать ему, что за все его знаки покорности французскому правительству оно заплатит ему полнейшим порабощением весьма легко и скоро, и что единственная для него возможность спасения заключается в том, чтобы всеми своими силами поддерживать действия императорских русских войск. Наконец, чтобы доказать ему возможиостч соединить свои силы с пашими* и принять теперь же необходимые для того меры, необходимо ему объяснить, что войска его величества императора готовы, лишь только разрыв сделается неизбежным, предупредить неприятеля, подвинувшись по крайней мере на Вислу, как на операционную линию. Действие, какое произвели хорошие известия из Испании и степень зрелости тех огромных приготовлений, которые предназначены против нас, доказываются уже ответом императора Наполеона на первые заявления нами о переговорах. Если бы он действительно желал дружелюбно войти с нами в соглашение, он должен бы схватиться за нагло предложение возвратить наши дивизии в Турцию, если он уменьшит свой гарнизон в Данциге. В то время, когда все жалобы заявляются Францией и когда мы с равною справедливостью могли бы предъявить мпогне другие требования, как отвечал он на самое умеренное наше желание? Наполеон отвечал, что объяснения наши пришли поздно, и, выражая удовольствие, что мы решаемся войти в цереговоры, объявляет в то тс время о своем намерении усилить германскую армию! После этого возможно ли заблуждаться в том, какой будет исход переговоров, в которые вступит с ним наше правительство, как не видать в них способа, который будет дан ему в руки ускорить или замедлить, смотря по своим выгодам, разрыв между Россией и Францией.
  По мнению г-жи Д.. он увеличивает германскую армию с той целью, чтобы придать большую силу переговорам. С большим прискорбием она усматривает весьма мало искреннего желания с этой стороны прийти к соглашениям в отношении к способам, чтобы уничтожить напряженное состояние и недоверие между двумя империями, и полагает, что если еще возможно предотвратить войну, то говоря и действуя с нашей стороны с твердостью. Какой бы ни был ход происшествий, кажется, что время прилично вести переговоры прошло, что мы не можем ожидать никаких благоприятных последствий от переговоров с Францией и единственное наше ограждение может заключаться лишь в том, чтобы стараться увеличить, как только возможно, наши средства, тем более что император Наполеон сам отнял у себя право упрекать нас за военные приготовления с тех пор, как его министр торжественно объявил в речи число войск, которыми он может располагать против нас и если бы император объявил новый набор. Наполеон сам лишил себя права жаловаться потому, что это делалось бы с той целью, чтобы противопоставить равное число тем войскам, которыми он нам угрожает. Военные приготовления производятся здесь повсюду и с величайшей поспешностью с тем, чтобы пополнить то количество войск, которое отправляется в Испанию. Образование шестых батальонов окончено, они все готовы так, что теперь хороши только три первые и шестые батальоны, потому что они вполне и окончательно устроены, тогда как четвертые и пятые (эти последние всегда считались в запасе) существуют большей частью только на бумаге, а те о которых можно говорить, часто состоят из слабых отрядов, взятых из разных депо, и

Другие авторы
  • Гончаров Иван Александрович
  • Плаксин Василий Тимофеевич
  • Корш Евгений Федорович
  • Миллер Орест Федорович
  • Бунин Иван Алексеевич
  • Слетов Петр Владимирович
  • Чапыгин Алексей Павлович
  • Пущин Иван Иванович
  • Муравский Митрофан Данилович
  • Твен Марк
  • Другие произведения
  • Подкольский Вячеслав Викторович - Три ночи
  • Крылов Виктор Александрович - В сетях Амура
  • Одоевский Владимир Федорович - М. И. Медовой. Изобразительное искусство и творчество В. Ф. Одоевского
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - О вулканических явлениях на северо-восточном берегу Новой Гвинеи
  • Некрасов Николай Алексеевич - Воскресные посиделки. Второй пяток
  • Столица Любовь Никитична - Стихотворения
  • Зозуля Ефим Давидович - Красный мешочек
  • Полевой Ксенофонт Алексеевич - Взгляд на два обозрения русской словесности 1829 года, помещенные в "Деннице" и "Северных цветах"
  • Гнедич Николай Иванович - Неизвестные письма Н. И. Гнедича И. М. Муравьеву-Апостолу
  • Беранже Пьер Жан - Комета
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 290 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа