Главная » Книги

Ясинский Иероним Иеронимович - Новый

Ясинский Иероним Иеронимович - Новый



Иероним Ясинский

Новый

   Маленькая комната со светлыми, засаленными обоями и бедной обстановкой была тускло освещена лампой. На железной кровати лежал, растянувшись во весь свой длинный рост, молодой человек с чёрными волнистыми волосами, пушистой, русой бородкой и круглым благообразным лицом. Груда записок лежала на письменном столе возле лампы, книги расставлены на полках висячей точёной этажерки, череп бесстрастно смотрел со шкафа своими пустыми глазницами. Этот молодой человек - студент. Он перебирал в своей памяти события вчерашнего вечера, когда товарищи так жестоко вышутили его планы будущего, его надежды на успех в жизни и его любовь к комфорту. Фраза Кологривова: "Ты пошляк и буржуа, Антиохов!" ещё терзала его слух и ныла в его душе как свежая, не успевшая зажить рана.
   - Я был только откровенен... Все они такие же как и я. Но они притворяются, а я не могу. В то время, как они играют в благородные чувства, радикальничают, я смотрю на вещи прямо, не проливаю слёз по поводу того, что богачи едят на золоте, а нищие и деревянной посуды не имеют. Стены лбом не прошибёшь, и я - не дурак. Я говорю: будет время через столько-то лет, когда каждый мужик в состоянии будет выпивать чашку кофе. Я верю в это, потому что я верю в прогресс. Но не понимаю, с какой стати я буду лишать себя этой чашки теперь. На ход прогресса моё воздержание нисколько не повлияет и дурно отразится только на мне. То же самое можно сказать и о прочих удобствах - мебели, лошадях, хорошей кухне и проч. Более чем возможно и даже наверно - талантливый и знающий врач, каким я хочу быть, превратится, если лишить его обстановки, в голодное, обозлённое существо. Товарищи все, разумеется, только, может быть, не так определённо, потому что они глупее меня, лелеют в душе мой идеал. Я готов держать какое угодно пари, что все они, по окончании университета, станут "пошлыми буржуа". Ведь в надежде на тёплые места они и в университет поступили! А в чистое увлечение наукой, бескорыстное поклонение высоким принципам, выработанным разными благородными фанатиками, непорочность душевную... Эх, не верю я во всё это! Мои строгие судьи ровно ничего не делают и когда являются экзаменоваться, то стараются надуть профессоров. Плуты!
   Молодой человек слегка привстал на постели, упёршись локтем в кожаную подушку.
   - Хорошо. Если "пошлый буржуа" стремится к комфорту, т. е. к культурному существованию, и в ожидании будущих благ серьёзно занимается наукою и знает столько как я, то пусть я буду пошлецом и буржуа. Я - бедняк, из дому ничего не получаю и живу не так как они - всем я себе обязан. Латынь и вообще классиков я знаю как никто и недаром получаю за свой урок тридцать рублей в месяц. Усердное посещение лекций вызвало на первом курсе освобождение меня от платы за право слушания. Полукурсовые экзамены я сдал с таким блеском, что получил стипендию в четыреста рублей. Когда я заболел, сам декан приехал справиться о моём здоровье. Моё трудолюбие мозолит глаза тунеядцам, и мне ставят в вину, что я беру переписку и успеваю издавать лекции. Говорят, я зарабатываю сто рублей в месяц. О, если бы сто рублей! На самом деле редко доходит до восьмидесяти. Я никого не эксплуатирую и не граблю; если у меня водятся деньги, то этим обязан я своей бережливости. Вчера, подвыпивши, меня опрокинули, обыскали и вытащили из кармана, при громогласном хохоте, пятипроцентный с выигрышами билет. Конечно, я знаю цену деньгам лучше их и если отказываю себе во всём, то потому, что не хочу походить на дикаря, который никогда не делает запасов на чёрный день. Когда наступит моё время, все ахнут от удивления, я ослеплю их своим великолепием и предвижу, как эти самые господа будут пресмыкаться предо мною.
   Он поднялся, подошёл к столу и припустил в лампе огня.
   - Расточительность безумна; я недавно высчитал, что если весь вечер жечь керосин, то сгорает на четыре копейки. Когда же соблюдаешь меру и прикручиваешь по временам фитиль, то на три копейки. Конечно, эти тридцать копеек в месяц или три рубля шестьдесят копеек в год, которые я таким образом сэкономлю, - пустяки, и я вовсе не Плюшкин, но тут важен принцип и его воспитательное значение. Из мелочей состоит жизнь, и мелочи вырабатывают характер.
   Он сел и вынул из бокового кармана бумажник, в котором хранился пятипроцентный билет.
   - Нравственные люди! Хороши, нечего сказать! Подняли меня на смех за то, что я щажу пот и кровь свою, и за лишения, какие испытываю теперь, надеюсь лишь в отдалённом будущем пожить в своё удовольствие. А сами-то! Толкуют о страдании народа и тут же жрут колбасы и апельсины; скорбят о приниженности общественного духа и напиваются пивом; жарко говорят о женской свободе и женских правах и всей компанией отправляются удовлетворять свои страсти в известный дом. Фу, гадость! Не могу выносить разврата, мне противны нарумяненные ласки и жалобный стон разбитого фортепиано, под который танцуют несчастные создания, и противна вся эта мерзкая, вонючая обстановка... Любовь за деньги! Да это чудовищно!
   Он достал из бумажника билет и с большим удовольствием смотрел на него, расправил складки, проверил, все ли при нём купоны. На этот билет можно выиграть двести тысяч. Мысль, что есть вероятность стать внезапно богачом и приблизить далёкий идеал до того, что он во плоти и крови явится в эту комнату и одним волшебным прикосновением превратит её в роскошную обитель с тропическими растениями, с мягкой мебелью, коврами и красивыми лампами, струящими на всё спокойный яркий свет, щекотала его мозг как сладострастная мечта.
   - Если бы у меня был другой билет, то шансов выиграть было бы вдвое больше. Бедному студенту ужасно трудно собрать двести двадцать рублей, но я сумею. Вот у меня тут есть уже на завод беленькая, а вот и три рубля, а вот и рубль... Этот рубль, впрочем, я мог бы истратить на какое-нибудь удовольствие. Я молод и веду чересчур суровую жизнь. Ем скверно, курю второй сорт. Я хотел бы купить себе бутылку вина... Или нет. Может быть, на этот рубль следовало бы купить фунт конфет и подарить моей соседке Жене. Все эти дни, встречаясь со мною, она как-то изменяется в лице. Я заметил, что при взгляде на меня глаза её загораются как две звёздочки. Прехорошенькая девочка, и какие богатые формы! Боюсь, что она слишком одинока; у неё нет, кажется, в городе никого из родных, а в шестнадцать лет так легко поддаться соблазнам всякого рода. Живёт она, бедняжка, впроголодь, и её наверно страшно обирает портниха, у которой она работает. Не сомневаюсь, что, узнай Кологривов об этом фунте конфет, он непременно вывел бы отсюда Бог знает какое заключение. У него развращённая фантазия. Между тем я шагу не сделал до сих пор к Жене. Когда она стала бросать на меня свои взгляды, я только поклонился ей и спросил, как её зовут. Да и это случилось после нескольких встреч, когда я убедился, что девочка не прочь со мною познакомиться. Если я подарю ей конфет, то не с тем, чтобы купить её внимание. Нет, я сделаю ей подарок в благодарность... за ласковость её взгляда, что ли. Чувство, которое я питаю или могу питать к ней - здоровое молодое чувство. Итак, этот рубль назначаю на Женю... Но что, ежели она обидится? Что, если я оскорблю этим подарком её целомудрие? В целомудрии Жени я не сомневаюсь, потому что глаз у меня достаточно опытен. У неё свежее, румяное личико, ни малейшей синевы под глазами, наивные, алые губы... Это чувствуется. Не знаю, как быть... Не лучше ли будет подарить Жене что-нибудь после того, как знакомство наше станет теснее? Мне кажется, лучше.
   Он аккуратно сложил рубль и присоединил его к прочим деньгам.
   В дверь постучали. Стук был робкий, осторожный, застенчивый. Антиохов торопливо сунул деньги в бумажник, спрятал его в боковой карман и застегнул на все пуговицы пиджак. Он с недоумением прислушивался. Кто бы это мог быть? Он никого не ждал и не любил нечаянных посещений товарищей, которые приходят, пьют его чай, едят его булки, курят его табак в огромном количестве, нарочно, чтоб сделать ему неприятность, трунят над его мнимой скупостью и отнимают пропасть времени. Стук повторился, но ещё более робкий и застенчивый. Студент отворил дверь.
   Вошла Женя.
   Она была в белом шёлковом платке на голове и стареньком драповом пальто. В левой руке она держала маленькую барашковую муфту. Лицо её было красивое, молодое, но усталое. Она опустилась на стул возле дверей и поднесла руку к глазам. Может быть, это из застенчивости, а быть может у неё болела голова.
   Антиохов смотрел на неё с любезным выражением и радостью. Он сразу узнал, что это Женя, но от волнения ему нечего было сказать, и он спросил:
   - Это вы?
   - Я.
   - Неужели? Ах, как я рад! Дайте взглянуть на себя! Зачем вы закрываетесь? Да что с вами, Женя?
   Он взял у неё руку, слегка сжал в своей и сел возле Жени.
   - Откуда вы пришли, Женя? Теперь шесть часов. Вы с работы? Даю вам честное слово - а надо заметить, что я никогда не лгу, потому что я честный человек - я только что думал о вас, Женя... и искренно жалел вас. Вам надо бы найти лучшее место... Но хорошо, что вы зашли ко мне...
   - Вы, может, обо мне дурно подумаете, - начала Женя.
   - Я сейчас думал о вас с самой хорошей стороны и думаю теперь ещё лучше, Женя. Вы мне ужасно нравитесь. Простите, что я так смело говорю. Но в ваших глазах есть что-то похожее на мою покойную сестру, которую я очень любил. Надеюсь, вы поймёте причину, за что вы мне нравитесь. Ещё мне нравятся, кроме ваших глаз, ваши руки. Право, и они, кажется, способны краснеть... Такие молоденькие руки!
   - Все иголками истыканы, - прошептала Женя, пряча руки.
   Теплом веяло от нежного, розового румянца её полных щёк. При взгляде на длинные полуопущенные ресницы девушки, Антиохову вспомнился образ у Байрона, тот, где ресницы красавицы сравниваются с двумя вороньими крылами, распростёртыми на снегу, окрашенном кровью [Байрон. Стихотворение "Тьма", 1816 г. Прим. В. Е.]. Стихов читал он мало, но тут, благодаря близости Жени, зароился в его голове весь запас поэтических фраз, которые когда-либо он знал. Ему показалось, что сегодня соседка его особенно хороша, и так как пальто мешало ему видеть её всю, то он стал просить, чтоб она разделась.
   - Снимите, снимите с себя бурнус, - говорил он. - Вам будет жарко. Мы сейчас напьёмся чаю... Ах, да не прячьте рук! Руки прекрасные, и вся вы прехорошенькая, Женя.
   Он ласково положил к себе на постель верхнюю одежду Жени, и взяв девушку за обе руки, стоял минуты две и смотрел ей в лицо. Он широко улыбался, показывая красивые, белые зубы.
   Женя тоже улыбалась, и тоже сверкали её мелкие, чистые зубки, а по обеим сторонам её свежего рта играли ямочки.
   - Но как же вы, Женя, решились войти ко мне? Ну, что ежели я возьму и съем вас?
   Он приблизил к ней своё лицо, она слегка отвернулась, рассмеявшись.
   - Нет, право, почему вы не боитесь меня?
   - Оттого, что вы нестрашный.
   - А кто вам сказал, что нестрашный?
   - Я вас знаю довольно, - произнесла Женя, вскидывая на него свои красивые, не то чёрные, не то зелёные, ярко искрящиеся глаза. - Я сейчас рядом живу и слышу, как вы науки свои громко читаете, и никаких у вас пиров нет и безобразий. Вон у меня подруга есть Устинька, так та рассказывала мне, что у них в доме студенты живут, и ах, Боже мой, что выделывают! Например, кричат песни не своим голосом, да этак всю ночь, и Устиньке проходу не дают. Как она на лестницу выйдет, то они сейчас пред ней как барышни приседают. Пиво у них дюжинами! В университет тоже ниглежируют, до двух часов на койках лежат и всё ректора ругают. А вы не такой. Вы даже очень порядочные. И притом ежели я вам нравлюсь, то я вам скажу, что вы сами очень хорошенькие. Лицо у вас греческое, а когда вы смотрите, то видно, что вы доброй души.
   Антиохову было очень приятно слышать мнение о нём Жени, которое совпадало с его собственным мнением. На минуту мелькнуло у него воспоминание о Кологривове, который уверяет всех, что будто у него неприличные глаза. Пускай бы он послушал, что говорит о его наружности это наивное создание!
   - Почему же вы думаете, - спросил Антиохов, - что я - грек? Греки губками торгуют, а я русский человек и, - тут ему пришёл в голову каламбур, - если любитель губок, то таких как у вас...
   В душе он несколько удивился торопливости, с какою Женя после этих слов подставила ему для поцелуя свои губы. Подозрение, что Женя вовсе не так чиста, как он думал, болезненно отдалось у него в груди, и на время Женя утратила для него половину своей прелести.
   Он стал обращаться с нею свободнее.
   - Скажи, откуда ты? Ты приезжая?
   - Да. Я приехала сюда с братом. Было у нас всего семьдесят копеек денег! Мы на постоялом остановились. Сейчас брат пошёл к столяру и объявил: так и так, сирота и умею стулья делать. Столяр видит, что действительно мальчик со склонностями, дал ему на пробу сделать стул, и брат так постарался, что когда хозяин сел на стул, то он вдруг оказался довольно прочный. Поэтому столяр принял брата к себе.
   - А ты как же? Скоро нашла место?
   - Нет, нескоро, - тихо и уныло произнесла Женя.
   - Что ж ты делала? Расскажи!
   - Зачем рассказывать?!.
   Молчание наступило в комнате. Женя сидела потупившись. Студент всё играл её рукой. Разные чувства боролись в нём. Его и тянуло к Жене, и в то же время он чего-то страшился. Его пугало предположение о продажности Жени. Женя - модистка и рано или поздно сделается "жертвой общественного темперамента". Это уж роковое. Но ведь должна же быть и в жизни модистки пора, когда благоухает сердце первой страстью, и тело невинно. Неужто Женя пала ещё до начала своей карьеры? Он деликатно и вкрадчиво сказал:
   - Милая девушка, не думайте, пожалуйста, что, расспрашивая, я хочу оскорбить вас... Я далёк от этого; вы нравитесь мне, и я спрашиваю из сочувствия.
   - Скоро состаритесь, если всё будете знать, - промолвила Женя.
   - Во всяком случае, мне стоит только поцеловать вас, Женя, чтобы опять помолодеть! Нет, право, я уж узнаю вас покороче... Скажите же, Женя! Нет? Не расскажете? Молчите? Вам страшно вспомнить прошлое? Не правда ли? Я угадал? Ах, как жаль мне вас, Женя! Хотите, я начну за вас, подскажу вам? Вы сидели на постоялом дворе и всё искали места, но места не было, а есть хотелось. Кидались вы и к прачкам, не прочь были и в горничные, и в кухарки, да не судьба. Вот раз вечерком является к вам жидовка и шепчет, что вам можно хорошо заработать - стоит только захотеть...
   - Нет, нет, - возразила Женя с улыбкой. - А это правда, что сидела я не евши и всё искала места, и места не было. Познакомилась я с Устинькой, она тоже без места была и искала занятий. Она и говорит: "Не пропадать нам как собакам, мы ведь христианские души. Пойдём на толкучку, Женя, станем с прислугою, может нас кто-нибудь и наймёт". Вот пришли мы на рынок, а там народ. В одной кучке мужчины при топорах и пилах, а в другой - девушки и бабы, городские и деревенские. Сейчас стали шутить над нами. Устинька, так та давай отругиваться, а мне страшно стало, и я чуть не заплакала. Пришли господа нанимать нас, и Устинька к шляпочнику в няньки определилась, а моё такое счастье, что решительно никому другому не понадобилась как пожилому господину. Я спрашиваю: "Какая ж служба у вас, господин?" А он: "Службы, крошечка, никакой". Действительно, я у них, как барышня жила и ничего не делала. Я как сыр в масле каталась, но только скучно мне было, может, оттого, что никогда не могла взять в рот вина. Собрала раз я вещи свои в узелок, которые понужнее, сказала, что в баню еду, а между тем навсегда ушла, наняла квартиру и швейкой стала. Так-то пришлось мне в молодости моих лет испытать всего - и горя, и радости.
   Антиохов, выслушав исповедь Жени, встал и долго шагал по комнате. Как! Этот очаровательный цветок давно уж сорван и осквернён?! И эта девушка, ещё почти ребёнок, с такой улыбкой может говорить о своём падении?.. Улыбка Жени бесила его.
   - Спасибо тебе, Женя, за откровенность! Теперь докончи портрет. Признайся, у тебя много знакомств? Не сердись, я не из ревности говорю. Ревновать я не имею права. Но полюбить я могу только совершенно откровенное сердце. Будь откровенной до конца.
   - Нет, - отвечала Женя, - у меня мало знакомых. Что ж, я не виновата: не зябнуть же мне!.. Мне и муфта нужна, и башмаки, и тёплые чулки. Меня Устинька познакомила с одним... Он мне этот платок подарил. А ещё был у меня знакомый граф, совсем молодой, но только такой ужасный!..
   Женя спрятала лицо в шёлковый белый платок, который, раздеваясь, накинула на плечи, и послышался сдержанный стыдливый смех её.
   Женя возмущала Антиохова своею нравственной слепотой. Однако, она была прекрасна, и в её циничных признаниях было всё же пропасть чего-то наивного. Душа её была ещё свежа.
   - Женя! - вскричал он. - Неужто тебе ни разу не приходило в голову, что ты поступала скверно, что ты несчастная, падшая? Разве может честная девушка так легко примириться с подобной судьбою? Да, Женя, ужасна твоя участь, опомнись, очнись! Жар молодого сердца нельзя продавать! Такая хорошенькая, молоденькая, с такими ручками и талией как у барышни! Побойся Бога, Женя!
   По мере того, как он говорил, долго и много, руки Жени холодели, болезненное чувство сжимало ей грудь. Антиохов и прежде казался ей высшим существом, а теперь она с ужасом и почтением слушала его. Правда, она не ожидала таких громов. Она вдруг увидела, что испорчена она, и преступна, и достойна презрения. Все сомнения, все угрызения совести, когда-то волновавшие её и мало-помалу улёгшиеся, снова поднялись со дна её уязвлённой души, и тоска безысходная и мучительная овладела ею.
   - Ты, может, думаешь, - продолжал молодой человек, с влажными, сверкающими глазами, - что я нахожу удовольствие в упрёках, какие делаю тебе? Ты ошибаешься: я говорю это, жалея тебя... Ах, как жаль мне тебя! Ты была чиста и невинна, а теперь, что ты такое? О, Женя! Не могу я выносить... Не могу...
   Он потряс её за руки. Сердце её переполнилось слезами. Она заплакала... И как только Антиохов увидел её слёзы, и услышал рыдающий вопль пробуждённого им сердца, всё в нём встрепенулось от радости и торжества! Страсть снова забила ключом. Ему захотелось упиться этими благородными слезами, точно в них заключался какой-то особенный пряный вкус. Он осыпал поцелуями Женю. Рыдая и ломая руки, она упала на подушку. Антиохов припал к ней на грудь...

* * *

   Когда он очнулся, Женя продолжала рыдать. Антиохов молча стал заботиться о чае. Бог красноречия вдруг покинул его. Расставляя посуду в ожидании самовара, он как-то бочком подходил по временам к Жене. Наконец, она успокоилась мало-помалу. От чая она отказалась, надела своё старенькое пальто, повязала на голову белый платок, вздохнула и направилась к дверям, не глядя на студента.
   - Женя, куда же ты уходишь? - спросил он, подбегая к девушке.
   Лицо его улыбалось дружески, участливо и любовно.
   - Так. Надо идти.
   - Посиди со мной.
   - Покорно благодарю.
   - Хотя попрощалась бы со мною! - сказал он шутливо.
   Женя молчала и смотрела исподлобья на дверь.
   - Ты сердишься на меня? За что, милая Женя?
   Женя сделала нетерпеливое движение.
   - Все вы мужчины одним миром мазаны, - сказала она. - Зачем вы из меня душу тянули? Я довольно ошиблась в вас. Вы думаете, я не понимаю, что вы нарочно меня с грязью мешали, чтобы моей истерикой наслаждаться? Я не дура и виды видала. Вы, кажется, хуже всех будете, - прибавила она, и слёзы опять хлынули из её глаз.
   Она ушла.
   Антиохов стоял ошеломлённый. Краска кинулась ему в лицо. Он несколько минут шагал по комнате, погружённый то в анализ упрёка, брошенного ему Женей, то в воспоминание ощущений, только что пережитых им.
   - До чего она испорчена! - вскричал он. - Она не может представить себе человека, который ищет наслаждения в любви к чистому и прекрасному! Но Бог с нею. Значит, её не переделаешь.
   Окончив чаепитие, студент почистил на себе пиджак, надел пальто, потушил лампу, отдал ключ от комнаты прислуге и вышел на улицу. У него была потребность рассеять неприятное чувство, которое вызвал в нём внезапный уход Жени.
   Снег скрипел под ногами. В холодном воздухе крутились сухие снежинки. Мороз скоро стал щипать ноги и лицо.
   - Однако, градусов пятнадцать будет, - решил Антиохов и отправился в чайную - погреться.
   Здесь было много народа; чайная помещалась на бойком месте. С низенького потолка спускалась закопчённая лампа и бросала неопрятный свет на олеографии и афиши по стенам, на группы посетителей, вооружённых газетами или играющих в домино, на мраморные столики, на грязный, мокрый пол. Молодые девушки в пёстрых лентах и в белых передниках, улыбаясь, перебегали от столика к столику и разносили чай и кофе.
   Антиохов сел поодаль и взял газету. К нему подошла горничная и спросила, хочет ли он чаю или кофе. Он отвечал:
   - Ни того, ни другого. Я пришёл посмотреть, нет ли здесь знакомых.
   Он не успел взять снова газету, как сзади его раздался возглас:
   - Антиохов!
   То был голос Кологривова.
   Антиохов обернулся, улыбаясь.
   - Так и есть - он! Не хочешь ли чаю? Не меняйся в лице: я заплачу за тебя.
   - Твои шутки несносны, Кологривов... Чтоб тебя наказать, я, пожалуй, выпью стакан кофе на твой счёт.
   Он рассмеялся и подсел к товарищу. Кологривов был маленький, тщедушный юноша с нездоровым, зеленоватым цветом лица и умными большими глазами. Из-под его пальто, украшенного барашковым воротником, виднелась красная рубаха. Держался он сутуловато, точно он был старый человек.
   - Отчего ты так бледен? - спросил Кологривов. - Ах, какие у тебя глаза! Ты смотришь точно виноватый. Признавайся, что ты сделал?
   - Кто? Я?
   - Ну да, ты! У тебя встревоженное, преступное лицо.
   - Послушай, всему есть предел, - произнёс, вставая, Антиохов.
   - Да ну, сиди. Ничего не сделал скверного - и отлично. У меня есть к тебе дело. Выслушай. Сегодня я и Сашка собирались в оперетку и заблаговременно взяли билеты. Идёт "Орфей в аду". Но приехала мать Сашки, и билет может пропасть. Он у меня в кармане. Номинальная цена пятьдесят копеек, а я тебе уступлю за тридцать. Хочешь?
   Он вынул из кармана билет и подал Антиохову.
   Антиохов повертел в руках розовый лоскуток и сказал:
   - С чего ты взял, что я поклонник оперетки? Я люблю серьёзную музыку. Оперетка, что ни говори, развращает воображение.
   - Сегодня ты развратишься, а завтра сходишь к обедне, и твой нравственный баланс нисколько не пострадает в конце концов.
   - Я предпочёл бы драму или концерт, - начал Антиохов в раздумье. - Но сегодня я чувствую потребность развлечься... Ты говоришь - тридцать копеек? Но зачем же тридцать? Вот на тебе все пятьдесят. Так и быть. Я никогда не видел "Орфея в аду". Надо же знать, какие глупости занимают таких молодых людей как ты.
   Кологривов подозрительно взглянул на товарища и покачал головой.
   - Ах, ты Тартюф! - молвил он. - У самого, небось, слюнки потекут при виде коротких юбок. Ведь ты, Антиохов, известный сластёна. Об этом все говорят.
   - Молодёжь только и делает, что сплетничает. Право, не знаю, зачем ей моя личность! Кому какое до меня дело? У меня есть определённая цель в жизни - это моё будущее как врача. Я стремлюсь к ней, и у меня нет времени на разврат, который я, к тому же, ненавижу и презираю. Но оставим этот разговор. Благодарю за кофе, милый друг, и не пора ли нам в театр? Я думаю, давно уж началось.
   Друзья вышли из чайной.
   Театр был небольшой и душный. Он был битком набит. Антиохов и Кологривов едва отыскали свои места в райке, занятом преимущественно студентами, курсистками и переодетыми гимназистами.
   Занавес уже был поднят, музыка играла, и на сцене пели актёры и актрисы, сверкая мишурой странных нарядов и весело размахивая руками. Антиохов в самых оживлённых местах пьесы громко зевал, и когда публика выражала одобрение актёрам сочувственным смехом, он пожимал плечами... Подходил к концу четвёртый акт. Сцена была освещена красным бенгальским огнём. Боги в смешных плащах и богини в газовых юбочках точно в лёгких облачках закружились в бешеном вальсе, перешедшем в канкан. Боги стали на одно колено, богини высоко подняли ноги по направлению к публике. Трико бледно-розового цвета казалось голым телом. На всём догорал трепетный свет бенгальского огня. На минуту публика замерла от удовольствия. В зале царила тишина, музыканты сделали паузу. Все глаза были устремлены на сладострастно склонённых богинь.
   Вдруг Антиохов с преобразившимся от негодования лицом закричал:
   - Довольно!
   Товарищи кинулись к нему, удерживая его, но он продолжал:
   - Скандал, скандал! Довольно!
   Опустился занавес среди оглушительных рукоплесканий, а он всё кричал, и этот крик покрывал собою гром аплодисментов:
   - Скандал! Скандал!
   Частный пристав явился и приказал арестовать Антиохова как нарушителя общественной тишины. По составлении протокола, он был, впрочем сейчас же отпущен.
   - Ты с ума сошёл? - спросил его Кологривов сердито, выходя с ним из части.
   Антиохов горячо заговорил:
   - Не знаю, что со мною сделалось... Эта молодёжь, так жадно устремившая взоры на грязную сцену, и в особенности твоё выражение лица - извини меня - сластолюбивое и гнусное, всё это вывело меня из себя. Искренно жалею, что пошёл на эту оперетку. Все мои инстинкты оскорблены. Но, с другой стороны, я рад, что на разборе дела у мирового судьи будет случай сказать речь против безнравственных спектаклей, которые могут нравиться только старичкам да начинающим пошлеть юношам. Молодое, здоровое чувство...
   Тут Кологривов перебил его: ему надо было домой, а провожать Антиохова он не имел особенного желания, да и было холодно.
   - Прощай, Антиохов! Не распространяйся; я во всяком случае готов верить, что ты сделал скандал в театре потому, что ты гораздо благороднее нас. Но только ты странный человек и, должно быть, далеко пойдёшь.
   Придя к себе, Антиохов крепко заснул. Он слишком много пережил впечатлений и устал. Ему ничего не снилось. Совесть его была спокойна.
   Женя на другой день куда-то переехала - куда - неизвестно; Антиохов не наводил справок.
  
   Январь 1885 г.
  
   Источник текста: Ясинский И. И. Полное собрание повестей и рассказов (1885-1886). - СПб: Типография И. Н. Скороходова, 1888. - Т. IV. - С. 1.
   OCR, подготовка текста: Евгений Зеленко, август 2012 г.
   Оригинал здесь: Викитека.
  
  
  
  

Другие авторы
  • Гумберт Клавдий Августович
  • Путята Николай Васильевич
  • Козырев Михаил Яковлевич
  • Алексеев Николай Николаевич
  • Великопольский Иван Ермолаевич
  • Крыжановская Вера Ивановна
  • Мещерский Владимир Петрович
  • Горнфельд Аркадий Георгиевич
  • Стурдза Александр Скарлатович
  • Богданович Александра Викторовна
  • Другие произведения
  • Бекетова Мария Андреевна - Шахматово. Семейная хроника
  • Тургенев Иван Сергеевич - Современные заметки
  • Майков Аполлон Николаевич - Из писем
  • Нефедов Филипп Диомидович - Движение башкир перед пугачевским бунтом. Салават, башкирский батыр
  • Чехова Мария Павловна - Переписка М. П. Чеховой с О. Л. Книппер-Чеховой
  • По Эдгар Аллан - Метценгерштейн
  • Вольнов Иван Егорович - Вольнов И. Е.: Биографическая справка
  • Страхов Николай Николаевич - История мысли. История новой философии Куно Фишера. Том Ii. Перев. Н. Страхова
  • Григорьев Аполлон Александрович - Гоголь и его последняя книга
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Святая плоть
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 423 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа