Главная » Книги

Гофман Виктор Викторович - Чужие

Гофман Виктор Викторович - Чужие


   Виктор Гофман

Чужие

    
   Стройно и мерно, словно в осуществление какого-то чудесного плана, или управляемая скрытой системой двигателей, вращается, колеблется, прокладывает свои плавные круги, катающаяся на скейтинг-ринге толпа. Кажется, - ничем не остановить этого движения, этого сложно-деятельного механизма; если же отдаться ему, вступить на сверкающий трек, - мгновенно подхватят могучие силы, втянут в свой размеренный, шумно мятущийся ход...
   Увидев знакомых, Зина стала выбираться из катающейся толпы. Не сразу удалось ей задержать, замедлить бег коньков: не сразу сумела она, закладывая ногу за ногу, повернуть на середину обширного круга, где менее народу и ярко блестит озаренный электричеством пол: отсюда, круто повернувшись, она быстро и ловко подкатилась к барьеру.
   У барьера, глядя куда то вверх перед собою, стояла ее подруга Маня с неизменным спутником своим Гурычевым; с ними - еще какой-то высокий студент. Они казались ошеломленными светом, шумом, беспрерывным мельканием катающихся фигур: глаза их блуждали где-то над толпою, вдоль разукрашенных стен скейтинг-ринга.
   - Ах, вот и она, - обрадовалась Маня, завидя подругу. - Мы так и думали, что ты здесь. - Потом быстро повернулась к незнакомому студенту: - Позвольте вас познакомить... Господин Жухин, моя подруга.
   Зина протянула ему руку. Он неловко согнулся, здороваясь, и заглянул ей в лицо. "Долговязый какой-то", - подумала Зина.
   - Какой здесь, однако, шум, - быстро и словно встревоженная чем-то говорила Маня. - И народу сколько, ужасно! Что значит мода. А помещение, правда, очень красиво.
   Все оглянулись. Скользнули взором по разрисованным плафонам, на которых красовались верблюды и тропические пальмы, по задрапированным стенам; рассеянно посмотрели на разноцветные гирлянды электрических фонариков, тянущиеся над боковыми балконами.
   - Ну, помещение-то не из изящных, - током знатока заявил Гурычев. - Я ожидал куда лучшего. Безвкусно и стиля никакого. Что за нелепость, например, эти синие фонари! Одно хорошо, - это пол. Смотрите, блестит как зеркало.
   Ему ничего не ответили, хотя и посмотрели на пол. Плавно заиграл оркестр. Жухин придвинулся к Зине.
   - Вы что же - большая любительница кататься? - спросил он тихо. - Это весело?
   Очень. Она задорно взглянула на него. - А вы сами не катаетесь?
   - Нет, я не умею. Мы пришли только посмотреть, Я ведь впервые на скэтинге.
   Голос у Жухина был низкий; рот, когда он говорил, странно удлинялся. Зина с любопытством приглядывалась к нему.
   Музыка разливалась полней и шире. Звуки ее глубоко сочно звенели в высоком зале. На треке набиралось все больше желающих, беспокойных, чернеющих фигур. Раздался тихий, продолжительный звонок, и что-то непонятно и глухо прокричал маршал поля.
   Зина опять подошла к Мане.
   - А ты не будешь сегодня бегать? - спросила она ее; невольно скользнула при этом взглядом по ее фигуре. Маня легко передернула плечами.
   - Нет, мне что-то нездоровится, - объяснила она. Действительно, она выглядела бледной и легкая тень залегла у нее под глазами. - Владимир Васильевич, пойдемте на хоры.
   В последних словах, обращенных к Гурычеву, слышалась какая-то старательная принужденность. Чувствовалось, что наедине они говорят иначе.
   - Сейчас будет кинематограф, - радостно объявлял тот. - Теперь ведь здесь завели и кинематограф. Впрочем, мы можем смотреть и сверху. - Он взял Маню под руку.
   - Какое мелькание, какое смятение, какая тревога, смотрите, - указывал Зине Жухин на оживившийся трек. - Неистовый трепет жизни. Мне кажется, я бы чувствовал себя там очень беспокойно. И еще эти разноцветные лучи с боков.
   Зине он казался странным. Но почему-то ей было очень весело и хотелось смеяться. Заиграли ее любимый вальс: напевая, она направилась к катку.
   - Мы наверх, - напомнила Маня с лестницы Жухину. - Вы с нами?
   - Сейчас. - Он послушно отошел от Зины. Увлекательно ширясь, звенел вальс. Громко стуча по деревянному помосту коньками, Зина уже выходила на трек.
   - До свидания, - крикнула она Жухину, вкатываясь в плавно скользящую толпу. Со смехом бегло и лукаво обернулась. Сухо позвякивающие коньки уносили ее, вовлекали в общее течение Точно морской прибой, хлещущий о прибрежные камни, несмолкаемый, со всех сторон окружил ее шум.
   Завершив круг, Зина взглянула на балкон и сейчас же увидела Жухина. Низко и неуклюже склонясь над барьером, он смотрел на нее.
    

* * *

   Кататься весело. Трек, в самом деле, чудесный; гладкий, блестящий, изжелта-серый: скользишь по нему, как по льду. Легко, кажется, неудержимо увлекают коньки: кажется, выросли крылья или кто-то крылатый и вольный сзади движет, подхватывает и ведет. На блестящем полу смятенно отражены подвижные, быстрые тени бегущих и длинными, сияющими полосами лежит свет. И как-то спуталось, смешалось все: трепещет, колышется, шумит, - безумная радость, безумная суета!
   То и дело музыка. Почему-то кажется, что она цветная: все звуки окрашены в глубокие, яркие цвета. Весело, что она так звучна. И опять вальс, чудесный, упоительный вальс.
   Зина в самой гуще толпы, пестрой, шмыгающей, обгоняющей - среди подвижных фигур, среди мятущихся теней, в самом блеске и шуме. Какой странный этот шум: точно ссыпают куда-то камни или волны неустанно перекатывают крупный, прибрежный песок. Если закрыть глаза, можно представить себе, что со всех сторон - мятежное необозримое море. Но это только на минуту; потом опять все становится ясно: катятся неудержимо коньки, вправо, влево - все быстрее становится бег. Каждый шаг выходит вольнее и дальше, чем ожидала сама.
   Опять заливчатый, серебристый, трепетный звон. Среди катающихся легкое смятение: приостановились, повертывают: надо очистить поле. Толпятся у барьеров, заполняя придвинутые к ним ресторанные столы.
   На замолкшем, пустынном треке длинный англичанин-инструктор с белым цветком в петлице - показывает свое искусство. Вальсирует, вертится волчком, сгибается: вот почти опрокинулся, вот плавный прыжок - и опять пошел красивым дробным бегом. Точно мелкими молоточками ударяет коньками в пол. Другой инструктор издали сопровождает его, серьезно следя за его маневрами.
   Зину окружили знакомые; постепенно собрались постоянные ее кавалеры - Розенгольц, Семенов. Шишко. Толпясь вокруг нее, они смотрят на инструктора, делают свои замечания. Зине неинтересны их мнения, и она почти не слушает их. Маня, Гурычев и Жухин остались где-то наверху.
   Опять залился звонок, и инструктор объявил общее катанье. Мгновенно заполнился каток: зарябил, закишел, зашумел. И Зина оттолкнулась от барьера.
   Поочередно то с тем, то с другим катается Зина. Сплетя руки, плавно движутся в паре. Так часто переходит она от одного к другому, что уже почти не помнит, с кем она сейчас. Все ухаживают, все что-то говорят и со всеми весело. Зина беспрестанно смеется, много сама говорит, и ей кажется, все, что она говорит сегодня, очень весело, хорошо и нравится ее кавалерам. Все вокруг - точно пестрый сон. Так далеко отошла всегдашняя жизнь, магазин, где она служит, домашние. Никогда еще не было ей так странно весело на катке.
   Шишко неразговорчив. Но он прекрасно катается, и Зина учится у него. И сейчас он обучает ее делать на одной ноге поворот, голландскому шагу и польке.
   - Ничего, ничего, не бойтесь, - ободряет он ее. - Не упадете. Левее, левее. Не опирайтесь так на мою руку. Видите, как легко.
   Музыка бойко, рассыпчато заиграла па-де-патинер. Шишко ловко повел Зину веселым, быстро скользящим, красивым шагом.
   Розенгольц ревнует.
   - Вы что-то очень веселы сегодня, - говорит он ей многозначительно.
   - А почему бы мне не веселиться? - с непонимающим видом смеется она.
   - Я вас ждал вчера, - добавляет он дрогнувшим износом. Зине нравится, что он сердится и ревнует. Это так приятно: чувствуешь себя важной и сильной. Он очень влюблен, несчастный. Но не может же она быть только с ним, не отходить от него, все делать ему в угоду!
   - А вы стали очень мрачным, - торжествующе заявляет она. - Почему так?.. Вы знаете Жухина? Меня только что с ним познакомили. Когда увидимся... не знаю. Не правда ли. Маня сегодня очень интересна?
   Семенов, толстый и белокурый, старается забавлять ее. Между остротами уверяет, что безнадежно в нее влюблен, и допытывается, очень ли она любит Розенгольца. Не верит, когда она утверждает, что нисколько. А между тем это правда, сегодня она это вполне поняла. Около эстрады он показал ей сестер Гурычева, двух похожих друг на друга тоненьких барышень в синих шелковых платьях. Барышни вертляво переминались на одном месте. Зине показалось, что они посмотрели на нее презрительно. А Шишко, по словам Семенова, живет с генеральшей без зубов. Зине не понравилось, что он сплетничает про товарищей.
   На повороте, когда они оба споткнулись, он крепко обхватил ее за талию, слишком высоко, однако, - дотрагиваясь до ее груди. Зина быстро обернулась к нему, вопросительно взглянула в лицо. Он ей нежно улыбнулся. Тогда, мгновенно рассердившись, она высвободилась от него и, ни слова не говоря, наискось через весь каток покатилась к барьеру.
    

* * *

   - Позвольте, я сниму с вас коньки. - Жухин проговорил это нерешительно. Зина удивилась.
   - Вы? Разве сумеете? Потом сразу решила: - Снимайте. - Ковыляя, быстро подошла к скамейке и стремительно упала на нее. - Все-таки я устала.
   Жухин опустился перед ней на одно колено.
   - Где же ваш ключ? - С серьезным видом стал развязывать ремень.
   Зине было приятно, когда он касался ее тесного ботинка своими большими жилистыми руками. Как-то неловко и покорно согнулся он перед нею. От напряжения на лбу обозначилась синяя жила.
   - А вы что делали? - допрашивала она его. - Все стояли да смотрели? Интересно.
   Вот сняты коньки: странное ощущение чего-то разминающего, неловкости и вместе с тем легкости в ногах. Жухин просит ее еще немного с ним остаться. Вместе они подошли к барьеру.
   - Вот смотрел я, - медленно говорил Жухин, - и казалось мне, шок этот - точно мир, или что-то важное делает в мире. Как многих он объединяет и, быть может, сводит здесь, делает близкими. Необходимы ли эти встречи или все только случай я его игра?
   Зина его не особенно поняла и ничего не нашлась ответить. Но это и не занимало ее. С невольным удивлением глядела она на него: беглыми, боковыми взглядами присматривалась к его лицу, еще незнакомому, кажущемуся каким то нецельным, разрозненным, в котором еще видна каждая часть. Нос у него с горбинкой. "Он некрасивый, - подумала она с приливом внезапной нежности, - некрасивый и долговязый".
   - Вот и Мария Павловна, - прервал себя Жухин.
   Маня приближалась все с тем же встревоженным, деланно-развязным видом. За ней, как пристегнутый шел Гурычев. Зина опять невольно скользнула взором по ее фигуре. Они уходят домой. Зина тоже стала собираться.
   - Позвольте вас проводить?- тихо попросил ее Жухин. Она опять несколько удивилась. Он не такой уже неловкий, как думалось сначала. Но все, что он говорил и делал, казалось ей по-прежнему неожиданным и странным.
   - Пожалуйста. - Потом зачем-то спросила: - А вам разве по пути?
   Посмотрев на Гурычева. думала: "Неужели он не женится на Мане? Как это она могла?" Зина была уверена, что с ней ничего подобного не может случиться.
   Вдруг перед ней вырос Розенгольц.
   - Где вы были? Мы вас ищем. Уже сняли коньки? Уходите?
   Он казался растерянным.
   - Кланяйтесь всем от меня. Мне пора.
   - Вас нельзя проводить? И взволнованным голосом, тихо: - Зина, что это? Почему такая перемена?
   Зина уверяет, что ничего не переменилось. Все - как прежде. Ну, хорошо, завтра он может встретить ее у магазина. Тогда объяснятся. До свидания.
   - Пойдемте, - подала она руку Жухину. Вспомнила вдруг, что у Розенгольца дрожала сейчас нижняя губа. И все ж не чувствовала к нему жалости.
   Вышли на улицу. Тихий, мерцающий, тускло-серебряный вечер. Сразу захватили в свой мир - пестрые огни, колышащиеся, пятнистые тени, холодная белизна снегов. Улица мерцает, зовет, пьянит. Они идут под руку. В голове звенит навязчивый вальс скэтинг-ринга.
    

* * *

   - Вы служите? В магазине? - допытывался Жухин с странной настойчивостью.
   - Да вам то что? - удивлялась Зина. - Что за любопытство.
   Но он упорно продолжал ее расспрашивать. Он все хотел
   знать: как она живет, кто ее подруги и знакомые, как проводит свободное время. Она по-прежнему его не понимала, все еще продолжая к нему присматриваться.
   Он говорил странные вещи.
   - Я думаю, немало рассудочного лежит обыкновенно в основе каждой любви. Как будто спрашивают сначала рассудок, можно ли опьяниться душе. Приноравливаются, приспосабливаются друг к другу и лишь если сходны, подобны, удобны друг другу, позволяют или сочиняют себе любовь. Но если любовь, слепо я стихийно, связывает двух, в которых нет ничего общего, ни соответствуя, ни понимания, совсем чужих, которым вне любви вообще нечего делать вместе. Но как вы думаете, к чему это может привести?
   Зина ничего об этом не думала, но слушала с любопытством. Ей нравился звук его голоса и как он тяжело и устало опускал веки. И ей было приятно, что он что-то говорит о любви.
   Он теснее взял Зину под руку и словно под влиянием этой близости вдруг переменил тон, говоря теперь ей близко и понятно.
   - Мне ужасно нравится, что вы такая веселая. Ничего-то вы еще не понимаете. Сегодня я любовался вами на этом катке. Скажите, это опьяняет - кататься? И засмейтесь, пожалуйста.
   - Ха, ха, ха, - смеется Зина и уже не может остановиться. Смех звонкий, легкой, неудержимый: ей кажется, кто-то другой смеется в ней.
   - Этим смехом вы напоминаете мне один старый эпизод, - начал Жухин ленивым голосом. Но Зина вдруг перебила его:
   - Что это там? Смотрите, что там такое? - Она вытягивалась, приподымаясь на носки. На углу улицы черно и густо толпился народ. Наседали со всех сторон, громоздясь беспорядочной грудой. И все новее тянулись, спешили туда: женщины с ридикюлями, бородатые студенты, белобрысые, заплатанные парни.
   - Что там такое? Что-нибудь случилось? - с возраставшим волнением спрашивала Зина, стараясь протискаться, подымаясь на цыпочки, чтобы посмотреть поверх плеч и между голов. Никто не мог дать объяснения.
   - Разойдитесь, господа. Не велено толпиться. Будьте любезны, разойдитесь - усовещали полицейские. - Чего лезешь, - вдруг свирепо обратился один к парню в заплатанном кожухе.
   - Что случилось? Что такое? - взволнованно спрашивали в толпе. - Задавили кого-то, - передавался из уст в уста ответ. Слева на рельсах словно вереница глазастых зверей стоял ряд остановленных трамваев.
   Вдруг толпа раздалась, и два городовых с дворником вывели под руку женщину. Она шла, вся скорчившись, словно не в силах разогнуться, с повисшей на бок головой. Нет, ее несли: ноги ее не касались земли. Все лицо было в чем-то густо-красном, темно-багровом, на что было неприятно смотреть. Почему-то не сразу приходило в голову, что это кровь. Кровью же были залиты руки и подол.
   Жухин невольно передернулся и отвернулся.
   - Ай, ай, ай, пойдемте, не хочу смотреть! - закричала Зина, дергая его за рукав. - Пойдемте, пойдемте скорее!
   Но Жухин уже спокойно разговаривал с каким-то маленьким соседом, на которого ему приходилось смотреть сверху вниз. Зина опять дернула его за рукав.
   - Бросилась под трамвай, - сообщил он ей только что услышанное. - Трамвай успели остановить... - Он еще раз посмотрел куда-то через всю толпу.
   Некоторое время потом оба задумчиво молчали. Идя, еще дважды обернулись к толпе, которая еще долго не редела.
    

* * *

   Сидели на бульваре, среди снегов. Бело и серебряно цвела зима. Захватывало, зачаровывало непонятное мертвое царство. Шептались ветры, припадая к оголенным деревьям; с тонким присвистом пушисто взлетала снеговая пыль. Потом опять было тихо и загадочно. И оградилось это белое царство: тонкая проволочная изгородка, сплошь залепленная снегом, выглядела крепкой стеной.
   - Вам не холодно? - спрашивал Жухин, улыбаясь Зине длинною, нежной улыбкой. - Вам хорошо? - Он взял ее руку. - Нет, озябла ручка. Пусть идет домой. - И он укладывает ручку а муфту.
   Зина стала молчаливой. Он наклонился к ней.
   - Что это вы задумались? Не можете забыть этой женщины. Да... может быть, и это любовь. Ну, что же делать?..
   Зина улыбнулась. По белой дороге, раскачиваясь, прошли две черные фигуры.
   - Посмотрите, - испуганно указала она на них.
   - Мне не страшно, - пошутил он... - Ну, давайте опять разговаривать. Какая у вас мама?
   Зина вместо ответа поглядела на него. И опять почувствовала невыразимую нежность к нему: к его лицу, губам, рукам, голосу. Все показалось как во сне. Зачарованно цвела белая зима.
   - Почему вы такой грустный? - наконец решилась она спросить. Произнесла эти слова тихо, точно прикасаясь к чему-то дорогому и нежному.
   - Я не грустный, - немного удивился Жухин. - Я равнодушный. И со мною скучно. Потом, словно извиняясь: - Вам будет скучно со мной.
   Он уже не сомневался, что она будет с ним. Она была ему благодарна за это.
   - Вообще мы так не похожи с вами. Разные и едва ли можем понимать друг друга. Мы - чужие. - Он вяло растягивал слова. - Странно, что нас бросает друг к другу любовь.
   При слове любовь Зина вдруг страшно заволновалась. Но он сейчас же переменил разговор.
   - Знаете, у меня все еще звучит этот вальс. Что за навязчивый мотив.
   Зина вспомнила, что уже, наверно, очень поздно. Ей давно нужно домой: что скажет мама. И завтра, ведь, рано на службу. Но так не хотелось вставать, и она знала, скажи он, она всю ночь просидит здесь с ним вместе. Как что-то смешное и детское, смутно припоминалась вдруг ее прежняя любовь к Розенгольцу.
   Вдруг тихо, но властно он обнял ее. Притянул ее к себе. Она замерла, как завороженная. Он дважды глубоко и долго поцеловал ее в губы. Она молчала с испуганным видом. Потом, сильно дыша, отвернулась от него.
   - Не сердись, девочка. Так надо.
   Волнуясь, она стала собираться домой. Он упрашивал ее еще остаться, еще с ним пройтись. Пусть сердится мама.
   - Нельзя, - грустно вымолвила Зина. И все же осталась.
   - Как странно, - говорил он, когда они встали со скамьи. - Как быстро! - Потом с своей длинной улыбкой: - Бывает ли необъяснимая любовь?
   Зина была как во сне. Чувствовала, что-то очень важное произошло в ее жизни. Вдруг словно стала старше. Лишь в туманном отдалении могла она припомнить теперь вчерашний день, магазин, маму. Точно все это было в прошлом году. А в душе - эта безумная, мучительная нежность.
   Прощаясь, в ее подъезде, они еще раз долго и страстно поцеловались.
    

* * *

   Дома, за вечерним чаем Зине все помнилось лицо Жухина, вальс на катке, отрывочные слова их разговоров. Мама, комната, сестра Люба, маленькие братья, блестящий самовар - все это было какое-то ненужное и далекое. Хотелось уединиться, уйти в тишину и темноту, чтобы подумать над тем, что сегодня случилось. Так много, так беспорядочно и бесконечно много случилось. Но у Зины не было отдельной комнаты: вместе с Любой она спала здесь же, в столовой, и поэтому должна была ждать. Покорно сидела она возле самовара, а в голове звенел вальс скейтинг-ринга; Зина едва удерживалась, чтобы не запеть его вслух.
   Наконец убрали самовар, и ушли в свои комнаты мама и братья. Зина стала раздеваться перед диваном, где ей стелили. Вдруг, когда она расшнуровывала корсет, вспомнилась ей окровавленная женщина на улице. Зина содрогнулась. Почему случилось это сегодня, когда в первый раз она шла с ним?
   Потом стала думать о Мане и ее беременности. Хотела опять удивиться Мане: как это она могла. Но уже не удивлялась, не чувствовала прежнего недоумения. И вдруг, посмотрев на себя, полураздетую, в рубашке, на минуту совершенно ясно, отчетливо почувствовала, что и она уже не та. Что-то переменилось в ней, вошло в нее, она уже почти такая же, как Майя. Это было больше чем предчувствие. На одну минуту она почувствовала себя женщиной, матерью. Испугалась и закрыла глаза. Поспешно легла в постель.
   Перед закрытыми глазами все время сверкал скэтинг-ринг. Проносились, налетали, скрещивались, смешивались быстрые фигуры: льющийся свет фонарей казался потоками воды и все купались, все легко плавали в нем. Звенел опьяняющий вальс, подходили, подкатывались знакомые. Вдруг звонок: надо очистить поле. Зина видит себя, как она спешит к барьеру. Но что это такое? Там ее встречает сгорбленная женщина с окровавленным лицом и руками. Зина, однако не испугана: радостно бросается она к ней, и в то же мгновение становится ясно, что это Маня, потом, что это она сама. На минуту видна улица, сгрудившаяся толпа и ряд остановленных трамваев, точно стая глазастых зверей. Опять звенит вальс, серебристо заливается звонок, волчком вертится длинный инструктор с белым нарциссом в петлице. А сверху, низко и неуклюже склонясь над барьером ложи, смотрит Жухин.
   Всю ночь снился Зине скэтинг-ринг.
  
   Текст издания: В. В. Гофман. Любовь к далекой. Рассказы и миниатюры 1909-1911 гг. СПб, 1912, 179 с.
  
  
  
  

Другие авторы
  • Волховской Феликс Вадимович
  • Северцов Николай Алексеевич
  • Галанский Сергей
  • Уайльд Оскар
  • Лемке Михаил Константинович
  • Черский Леонид Федорович
  • Муравьев Никита Михайлович
  • Хемницер Иван Иванович
  • Озеров Владислав Александрович
  • Дмитриев Василий Васильевич
  • Другие произведения
  • Тимковский Николай Иванович - Тьма
  • Ковалевский Егор Петрович - Инструкция русского посланника в Константинополе В. П. Титова, данная генеральному русскому консулу в Каире А. М. Фоку в связи с экспедицией Е. П. Ковалевского в Африку
  • О.Генри - Хранитель рыцарской чести
  • Мериме Проспер - П. Мериме: биографическая справка
  • Эберс Георг - Homo sum
  • Амфитеатров Александр Валентинович - Революции ради юродивая (Мария Валентиновна Ватсон)
  • Фет Афанасий Афанасьевич - Письма
  • Катаев Иван Иванович - Сердце
  • Шаликов Петр Иванович - (О произведениях Пушкина)
  • Андерсен Ганс Христиан - Жених и невеста
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 423 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа