Главная » Книги

Гнедич Петр Петрович - Римский прокуратор

Гнедич Петр Петрович - Римский прокуратор


   Петр Гнедич

Римский прокуратор

   Синий, зыбучий туман начал редеть. Он стал колыхаться, растягиваться, всё больше и больше делаться прозрачным, наливаться и пурпуром, и золотом, и теплом. Край неба на востоке вспыхнул ярким божественным пламенем, и могучий солнечный шар тихо начал всплывать и возноситься над великим городом востока.
   То наступал чудеснейший и величайший день мира: никогда, - ни прежде, ни потом не было такого дня, - да он и не мог повториться!
   Иерусалим зашевелился навстречу молодому ясному блеску. В воздухе пахло весною, - южною, страстною, благоухающею весной. Сады, полные ночной росою, стояли как дымкой закутанные в ласковое сияние утра. Каменные башни были не белыми как всегда, а ярко-алыми, точно ожили они, и тёплая кровь билась под их нежною мраморною оболочкой. Золотые крыши храмов сверкали как малые солнца. Холодные фонтаны журчали в водоёмах; ослы давно ревели на базарных площадях; стада баранов, вздымая пыль, тянулись куда-то по узким улицам. И всё больше и больше прибавлялось оживления, и пёстрые толпы густели всё больше.
   И день начался как всегда. Как всегда, накануне великого праздника, было шумно и оживлённо в городе. Как всегда, все торопились покончить с своими делами заранее. чтобы к закату солнца освободиться и спокойно, с чистой совестью есть свою пасху. Между евреев виднелись греки, римляне, египтяне, индусы. Порою спешно проходил куда-то хмурый фарисей или иродианин в блестящей одежде, - и толпа с почтением давала им дорогу. На мулах проезжали с полузакрытыми лицами женщины; раза два мелькнул кое-где римский паланкин; араб на высоком верблюде покачивался над толпой и гремел бубенцами.
   Негр, сидевший на ступенях мраморной лестницы дворца, чёрный негр, с жемчужным оскалом зубов и в короткой оранжевой тунике, - не особенно был взволнован приближением целого сонмища евреев, которые вели Кого-то по высокому Тиропеонскому мосту. Было, правда, рано, - но мало ли какая нужда могла встретиться у евреев к прокуратору Рима. И негр болтал на ломаном латинском языке с бритым воином, что опёршись на меч, в шлеме, панцире, с узорным щитом стоял тут же на страже, прислонившись спиной к колонне. Он смеялся и скалил зубы; смеялся и воин; но смеялся сдержанно, как римлянин. Это не был жалкий наёмщик, преторианец, который пошёл за ничтожную плату на службу к ненавистным деспотам. Это был кровный сын Рима, - он прибыл сюда с прокуратором в числе немногих для поддержания славы и чести первого в мире народа. И если негр спокойно глядел на приближавшуюся толпу, то он смотрел на неё презрительно, как и подобает смотреть властелину.
   - Что нужно? - грубо спросил он, видя, что толпа валит прямо на портик и готова в исступлении осквернить своими пятами мозаичный пол дивного здания. Улыбка сбежала с его губ, углы рта опустились, брови сдвинулись. - Что нужно?
   Из остановившейся толпы выступил священник в широкой одежде, с окутанной по закону головой, обвешанный кистями и амулетами.
   - К прокуратору, - заявил он на чистом римском диалекте. - Привели преступника. Очень спешное и важное дело.
   Негр проворно вскочил, мягко переступая босыми ногами по плитам, пробежал портик и только что собрался отворить кедровую тяжеловесную дверь, как на встречу ему показался коротко остриженный писец прокуратора.
   И он, этот писец, также строго взглянул на толпу, и головой даже не кивнул, хотя и видел, что пред портиком стоят почтенные седобородые члены синедриона.
   Священник гордо поднял голову.
   - К прокуратору, по важному делу, - повторил он, смело глядя в глаза писцу. - Преступник обвинён "в оскорблении величества" и осуждён на смерть. Просим прокуратора выйти к нам. Мы сегодня по закону войти в преторию не можем.
   Писец вдруг как-то сгорбился. Самое ужасное преступление, вызывавшее целые моря крови в Риме, привело сюда эту толпу. Он слегка поклонился и торопливо прошёл обратно за тёмную кедровую дверь, которая за ним неслышно затворилась.

* * *

   Прокуратор был не в духе. Он всегда бывал не в духе, когда приезжал в Иерусалим. Ему казалось, что этот великолепный дворец построен на кратере, что здесь никогда нельзя ручаться ни за что. Он жил в своей Кесарии, сюда же приезжал только на большие праздники, когда скоплялось много народа, и скорее всего можно было ожидать восстания. Он знал этот народ: пронырливый, фанатический, непримиримый. Он ненавидел евреев, а евреи ненавидели его.
   Когда писец вошёл к нему, он лежал на тигровой шкуре без обуви, со свитком Горация в руках, прислушиваясь к неясному гулу толпы, раздававшемуся за стенами.
   - Не могут войти в преторию! - раздражённо крикнул он, спуская на ковёр ноги, - Закон не позволяет! Завтра пасха! Осквернятся если войдут! Какая еврейская чистоплотность!.. А смертные приговоры постановлять можно и человечно!..
   Он отшвырнул привычным движением Горация прямо в большую серебряную вазу, что стояла возле ложа. Его возмущала религиозная самостоятельность евреев; они, прикрываясь ею, очень ловко уклонялись от римского закона. Рим всегда был нейтральным в вопросах религии; а у евреев закон был связан неразрывно с религиозным кодексом пятикнижия Моисея. Римлянин мог осуждать на смерть, но подвластное ему жалкое племя, - как оно могло распоряжаться человеческой жизнью? Для идеала государственного строя пусть гибнут миллионы жертв, - но это должны быть осмысленные жертвы, а здесь, у этих евреев...
   - Я к ним выйду! - морщась прибавил он, опускаясь в кресло и протягивая рабу ноги для обуви.
   Пока раб, смочив в душистой влаге полотенце, осторожно вытирал их, в голове прокуратора носились смутные тяжёлые воспоминания прошлого. Он уже шесть лет правит Иудеей - и шесть лет постоянные столкновения с этой ненавистной нацией! Он вывесил щиты цезаря Тиберия на портике своего дворца, - вывесил их из почтения к властителю мира, - из-за этого чуть не возгорелся народный бунт. Послали донос цезарю. Цезарь сделал ему выговор и велел щадить религиозную нетерпимость. О, если бы это была религиозная нетерпимость! Он для их же блага, для чистоты, для освежения города вздумал устроить водопровод, провести в центр города по акведуку воду, устроить фонтаны и бани. При храме была казна, было огромное количество денег, на что же их и употребить, как не на эту существенную потребность! Но сам же народ, сам же народ заволновался, стал протестовать, что священные деньги идут на житейские нужды. Это был открытый мятеж, открытый бунт. И прокуратор поступил варварски, гнусно-варварски. Он переодел своих наёмников в еврейские одежды. и они, сокрывши под широкими складками кинжалы, рассыпались в толпе. Тайный убийца с политической целью, - да разве это было чуждо Риму? Он предложил толпе разойтись, оставить свои крики, - но крики продолжались. Тогда он махнул платком, убийцы обнажили мечи, а толпа в ужасе ринулась по домам, оставив сотни трупов на площади... Зачинщиков или невинных? - этого Пилат не знал, да и не хотел знать.
   И вот опять этот праздник, от которого он не может отделаться, как представитель римской власти, той власти, которая не имеет права даже внести своих серебряных орлов, значки своих легионов, в покорённый город. Опять эта бушующая толпа. Надо быть с ней сдержанным, не то опять донос к цезарю. Но надо поддержать величие власти, не следует уступать и пяди своих прав. Кого они ещё там судят?
   Он смелыми, гибкими шагами пошёл к выходу, небрежно набросив на плечо красивыми складками драпировавшуюся тогу. Он ещё не выходил сегодня из дворца. Яркое солнце охватило его целым морем лучей. Меж смоковниц, тополей и кипарисов сада кружились голуби, водомёты лили жидкое серебро в бассейны, и такая живительная весна вокруг!
   Толпа замолкла при его выходе. Смутный гул утих. Опытный взгляд прокуратора сразу увидел нечто необычайное: вся знать еврейского духовенства была на лицо, и поместилась впереди полукругом. Она сверкала дорогим шитьём и дорогими тканями, - и какой это был контраст с бушующей, опалённой, грязной толпой, что волновалась там, сзади, что-то покрикивая, подымая руки, поёживаясь как зверь, ожидающий добычи. А между священников стоял Кто-то, Тот, Кого они привели.
   Пилат вздрогнул. Простая, полуразорванная одежда, бледность, следы поруганий на лице и руках... Но ни робости нет, ни страха, взор спокоен и лучист. Прокуратор быстро оторвал от Него свой взгляд и перевёл его на синедрион.
   - В чём вы обвиняете этого человека? - спросил он.

* * *

   В первый миг синедрион смутился. К правителю привели Осуждённого на смерть только для утверждения приговора: самовольно казнить они не могли. А прокуратор, по-видимому, собирался снова Его судить, начать новые расследования по делу.
   - Когда бы Он не был злодей, - раздался строгий голос из сонма священников, - мы бы не привели Его к тебе.
   То было первое оскорбление, нанесённое Риму. Так дерзко с властителями не говорят. Прокуратор повернулся, чтоб идти.
   - Так и судите Его сами, по вашему закону, - ответил он, делая шаг к двери.
   - Мы не можем никого приговаривать на смерть, - загремело ему вслед, - Он преступник: Он развращал народ, запрещал платить подать цезарю, Он царём называл себя!
   Пилат опять встретился взглядом с Приведённым. Он тих и молчалив, точно не ради Его всё это бурливое собрание. Невыразимое отвращение к толпе, желание не дать ей в руки её жертву закипело в римлянине. То не был порыв человеколюбия, то было желание властителя показать свою силу, не утвердить приговора. Изо всех обвинений, которые он расслышал в этом гаме голосов, существеннее всего был крик. "царём называл себя!" - это уже колебания римской власти...
   - Иди за мной! - сказал прокуратор.
   Толпа смолкла. По мраморным ступеням поднимается Обвинённый. Нога Его ступает по агату и ляпис-лазури. Воин пропускает Его в дверь. Он первый раз во дворце: как великого учителя - Его сюда не допускали, как преступника - Его пригласили сюда.
   И Он идёт мимо золотых курильниц, мимо ярко расписанных стен, мимо ваз и чаш, мимо сказочного великолепия Рима. Восточные ковры подымаются для Него и пропускают вслед за Пилатом.
   Здесь, среди этой роскоши, ещё ярче выделяется Его бедная сельская одежда, выжженная южным солнцем, вынесшая те бури и невзгоды, когда головы? Ему некуда было преклонить. И ещё виднее здесь следы оскорблений, что нанесли Ему за ночь дерзкие рабы в ожидании судилища.

* * *

   Толпа осталась на солнце. - Зачем же прокуратор увёл Его? О чём он там будет говорить с Ним? Новое расследование по делу? - Ведь надо непременно покончить с Ним, Который открыто в храме обличал их в разврате.
   Они целую ночь судили Его, а если не побили каменьями, так только потому, что ненавистные римляне не позволяли им осуждать на смерть. Эти язычники, эти идолопоклонники, творящие возлияние Бахусу и Венере, - они сковали игом рабства избранный народ Божий, они не позволяли ему распоряжаться даже со своими лжеучителями! Их смертный вердикт не утверждает какой-то римский губернатор, имеющий над ними власть, потому только, что он окружён римскими наёмниками, нанятыми на их же иудейские деньги. Ему сто́ит топнуть ногой - и ото всей толпы останется кровяная лужа...
   Время идёт. Негр вышел, и опять присел на ступени, и опять сверкает своими зубами, и опять римский воин через плечо смотрит на синедрион. Солнце всё горячее. - Седые бороды фарисеев дёргаются всё недовольнее. И вот опять заколыхалась занавеска. Взгляды всех устремились на прокуратора. Лицо его спокойно, недвижно. Он обвёл глазами толпу, и пропуская мимо себя Обвинённого ясно и громко сказал:
   - Я никакой вины не нахожу в Нём.
   Крик изумления и ярости вырвался у скопища: толпе нужна жертва - зачем же с самого раннего утра она беснуется в ожидании крови?
   - Он смутил всю Галилею, всю свою родину, Он богохульствует, этот галилеянин...
   "Галилея, галилеянин!.. как всё это можно просто и скоро покончить... Над Галилей есть свой владыка: Ирод Антипа, пусть он и судит своего преступника"...
   И Пилат предлагает священникам вести обвинённого к их собственному царю, который мог утверждать их приговоры. Он видел, что оправданием Подсудимого недовольны, обвинить Его он не мог и не хотел. Гораздо лучше остаться в стороне, тем более, что наступает время, когда он привык в обществе двух-трёх друзей садиться за изысканный стол... Вдобавок с Иродом у них были кой-какие недомолвки, - теперь этим знаком внимания Ирод будет польщён, и он опять сойдётся с ним, Его дружба ну хотя бы обезопасит от лишнего доноса, - а разве этого мало?
   Толпе всё равно - тут ли произнесут приговор, или в старом Асмонейском дворце, - и снова крик в угрозы, и снова сонмище валит куда-то... Прокуратор смотрит с отвращением ей вслед; точно ядовитый колоссальный червь с кровожадным брюхом, волнами, конвульсивными движениями, то напирая на передних, то отставая, ползёт отвратительная процессия.
   - Чумные собаки! - произнёс им вдогонку прокуратор, и пошёл в триклиниум, где его уже дожидались за столом.
   Ему полил на руки воду тот же негр. Он наскоро вытер их о расшитое восточным рисунком полотенце, и привычным, свободным движением лёг на среднее ложе. Складка на его лбу не разглаживалась, глаза сверкали недовольно, где-то там, в глубине зрачков, теплился какой-то недобрый огонь, готовый спалить дерзкого, решившегося приблизиться слишком смело к прокуратору. Даже обычные друзья его, лежавшие на соседних ложах, и те не решались заговаривать с ним.

* * *

   "Prandium" - полдневный стол - блистал чудесными яствами и винами. Уже три перемены блюд уносились рабами, а прокуратор всё не проронил не слова. Он не примечал рыб, плававших в необыкновенных соусах, фазанов, которые как живые стояли, с блестящими глазами, во всём блеске золотисто-багряных перьев на длинном хвосте, качавшемся далеко где-то за блюдом; он лениво осушил одну чашу вина, разбавив её водою, и бросив на дно несколько кусков пряностей. Перед ним неотступно стоял Тот, приведённый к нему на суд, Этот чистый взгляд, оттенённый тёмными бровями, светлые вьющиеся волосы, спокойствие и благородство в чертах, это так мало походит на обычный смуглый еврейский тип, к которому все привыкли, который тысячу лет назад таким же изображался на египетских картинах, в ту отдалённую эпоху, когда страна фараонов заставляла излюбленный народ Божий строить языческие памятники. Нет, - сегодняшний преступник имеет нечто до того отличное от еврейства, столько силы, мощи и выражения в чертах, что Его нельзя равнять с этой грубою толпою... И как мог он не вырвать Его из когтей этих гнусных фарисеев, зачем он отослал Его к Антипе, который, быть может, произнесёт обвинительный приговор?..
   Пилат отшвырнул чашу. Она покатилась по полу, расплёскивая остатки вина. Он приподнялся на локте.
   - Эти псы думают, - заговорил он, - что такой порядок может долго держаться. Цезарю благоугодно быть терпимым. Я преклоняюсь перед цезарем и его волей. Но примет власть Рима другой, - и кончится тем, что в этом Иерусалиме не останется камня на камне. Щадить их нельзя. Такой народ не щадят. Меня обвиняют за тайные убийства. Но не лучше ли подавить кровью мятеж в самом зародыше. А то опять призывать войска, лить нашу благородную римскую кровь... Весь Иерусалим не стоить чаши крови римского полководца!
   - Зачем раздражаться, - хладнокровно заметил его сосед, лысый старик, наевшийся и упившийся, внимательно рассматривавший перед тем чеканку маленького кубка, который ему не удавалось обвить белой лилией, из числа тех благоухающих цветов, что были разбросаны по столу и ложам. - Ты исполняешь свой долг по отношению Рима и цезаря. Философы говорят - долг это всё. А свои убеждения ты можешь схоронить куда-нибудь подальше, - ну хоть утопить на дне той чаши, которой место скорее на столе, а не на полу, - а на полу она будет лежать до тех пор, пока ты не позволишь рабу поднять её, сам же он не посмеет этого сделать. - Тебе скорее надо радоваться.
   - Чему? - удивился прокуратор.
   - Тому, что у тебя идёт дело к миру. Я говорю об Ироде.
   Пилат поморщился.
   - А! Я знаю, - продолжал собеседник, - что ты его недолюбливаешь. Я знаю, что это не человек, а подонки человека, - так, какой-то осадок и грязь. Он женился на жене своего брата...
   - Вдобавок она ему племянница, - добавил прокуратор.
   - Да! Конечно это кровосмешение, и кровосмешение самое гнусное... Таких людей надо бы швырять с Терпейского утёса, потому что это гораздо хуже чем обольщение красавицы-весталки... Но, прокуратор! Надо вооружиться философией! О, философия великая вещь! Ты его можешь презирать, ненавидеть до глубины души, - но ты должен ему миролюбиво протягивать руку. Ты можешь не любить своего товарища по легиону, но когда войско идёт в битву, ты будешь служить одному с ним делу и помогать ему в случае опасности. Ты никогда не хочешь отличать личных чувств от того, что требует государственная служба. Так, Люций?
   Третий собеседник, лежавший с закрытыми глазами, внезапно открыл их, посмотрел на спрашивавшего с тревожным испугом разбуженного человека, и кивнув утвердительно головою сказал:
   - Ты правду говоришь.
   Прокуратор чувствует, что он совсем болен. Во рту нет вкуса, в голове боль и жар. Он как-то смутно спал всю эту ночь. В мыслях всё вертятся стихи Горация те, что он читал по утру - и почему-то всё этот стих:
  
   Post mediam noctem visus quum somnia vera...[*]
  
   [*] - После полуночи верные сны (Гораций, Сатиры, Кн. 1, 10, 33).
  
   И потом опять это лицо бледное, спокойное...

* * *

   После стола, он снова один, тяжело облокотился на подушку, и опять машинально развернул свитки... А нездоровье всё больше охватывает его. - и так невыносимо душно в этих залах. Хорошо бы теперь куда-нибудь в горы, в тенистые долины, где ключи бьют холодные, кристальные, где так свежо и хорошо... Говорят, на севере, у скифов, раздольные степи, там, за царством амазонок, выше Тавриды, - в это время только что покрылись цветами, - и эти цветы волнуются как море: и как там свежо, прохладно, ароматно...
   А тут сиди в этом иудейском гнезде; нельзя: долг службы. Великое служение Риму...
   Глаза смыкаются, смыкаются больным сном, - и опять смутный, полудремотный слух рисует и шум и вопли яростной толпы: но это толпа теперь там, перед Антипой... Чем же кончится суд?.. И как хорошо, что он больше не увидит ни этой толпы, ни голубых глаз...
   Но дремота вновь потревожена. Его будят: он широко-гневно открывает глаза.
   - Прокуратор, - опять фарисеи с этим человеком.
   Пилат ужаснулся:
   - Опять!
   Но что за перемена? Обвинённый не в прежней изодранной бедной одежде, на Нём праздничная белая мантия... Что же это лукавый царёк - насмеялся над Ним?
   Обвинённый не издал перед ним ни звука, ни на один вопрос не ответил ни слова. И вот, Его опять привели сюда. Страшный суд должен же был окончиться. Этот кроткий образ мучил Пилата, - и он взошёл на золотой престол, на великолепную бэму, и стал судить. О, с каким бы наслаждением он разогнал эту толпу... но он должен судить.
   Солнце поднялось ещё выше: воздух налился духотою, от раскалённых стен, несмотря на весну, пышет жаром, птицы замолкли, одни фонтаны журчат в саду. Голова кружится, и по прежнему молотом бьёт в ней: "Post mediam noctem"...[1]
   Фарисеи что-то ему говорят. Их слова должно быть очень убедительны. Но он с трудом всё это понимает. Из хаоса мыслей поднимается и растёт что-то новое, ещё неясное: он чувствует, что за это можно ухватиться, и этим чем-то можно спасти Его - Того, кто стоит в белом. Но оно всё ускользает от него, он не может схватить и понять его как следует. Он напрягает усилия. Да это ясно: - на Пасху нужен для иудеев пасхальный дар - освобождённый узник. Такой обычай есть - это несомненно. Правда, он может своею властью освободить преступника, но зачем же употреблять власть, когда можно всё подвести под обычай? И он решил, что он именно вот это сейчас скажет.
   И вдруг он слышит осторожные шаги раба: это Сципион - да. Сципион идёт к нему, подходит смелее чем всегда, подымается на бэму и наклоняется к его уху. Как он смеет так подходить? Что нибудь важное он скажет?
   - Господин! - говорит Сципион. - Твоя супруга Клавдия Прокула велела идти к тебе сейчас же и предупредить тебя: ты судишь праведника. Она знает, что Он праведник. Она видела сон...
   - Сон? - в безотчётном волнении произносит прокуратор.
   - Да, сон смутный и тревожный. Она предупреждает тебя. Сон был предутренний - предутренние сны правдивы...
   - Предутренний...
   Прокуратору вдруг вспомнились сны Кальфурнии, жены Цезаря, в день его убиения, - это тоже были пророческие сны... "Post mediam noctem visus quum somnia vera"... Так вот почему этот стих так запал в него сегодня! Освободить надо пленника, освободить тотчас же...

* * *

   И он предложил народу пасхальный дар...
   - Отпусти нам Варавву! - раздались голоса. - Варавву нам, а этого распни, распни!
   Воздух полон этим рёвом, - все руки подняты, все лица искривлены ненавистью и гневом...
   Отчего-же обвинённый так спокоен? Каким Он полон царским величием! Прокуратор глядит на Него, и невольно вырывается из его уст восклицание:
   - Это царь ваш!
   Кипение в толпе всё сильнее. Что же, уж не смеётся ли над ними прокуратор? Глаза фарисеев мечут молнии. Угрозы неясным гулом долетают до его слуха. Кровь тяжело поднимается и опускается, стуча в виски как молотом.
   - Распни! Распни Его!..
   Прокуратор с вызывающим видом презрительно оглядывает толпу:
   - Царя ли вашего распну! - возглашает он.
   - Он не царь наш, - нет у нас царя, кроме цезаря!.. Если ты отпустишь Его - ты враг цезарю! Всякий считающий себя царём - враг его!
   Прокуратор вздрогнул. Так ясно нарисовалась пред ним стриженая голова Тиберия. Он сидит там, на Каприи, озлобленный, мрачный, негодующий на весь мир, а главное - на своего ближайшего помощника Сеяна, - того Сеяна, через которого Пилат получил место в Иудее. А если ему пошлют доносы, вот эти рыжебородые фарисеи - что тогда? Правда, в двенадцати таблицах говорится: "не следует слушать безумные крики толпы, когда она требует смерти невинного"... Но ведь хорошо было деце?мвирам писать законы, а как исполнять их?.. Тиберий неумолим, Тиберий подозрителен, Тиберий беспощаден...
   А пёстрая толпа всё ревёт, - а воздух всё душнее и душнее...

* * *

   ...Спасенья нет, все средства истощены. Все средства, кроме одного: смело и прямо сказать: я освобождаю этого человека!
   Но нельзя же терять сан прокуратора. Нельзя терять эти виллы, сады, водомёты... Правда, эта смерть ляжет тяжёлым пятном на него, - но ведь толпа кричит: "кровь Его на нас и на детях наших!.." Он сделал всё что мог...
   Негр держит кувшин, - в серебряный таз льётся тонкой кристальной струёю холодная вода, - прокуратор подставил под неё руки, и думает, что она смывает с него кровь. О, не много понадобилось для этого воды - всего какие-нибудь полковша. Толпа затихла - тишина. Слышно, как звенит о серебро влага. И все думают тоже: прокуратор вымыл руки - значит очистил себя от вины...
   И прокуратор действительно, казалось, успокоился. Он вытер руки, встал и официальным тоном проговорил:
   - Иди на крест!
  
   1886-1888
  
   Источник: Гнедич П. П. Семнадцать рассказов. - СПб.: Типография Н. А. Лебедева, 1888. - С. 57.
   Оригинал здесь: Викитека.
  
  
  
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 942 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа