Главная » Книги

Гиппиус Зинаида Николаевна - Катрин

Гиппиус Зинаида Николаевна - Катрин



З. Н. Гиппиус

  

Катрин

   З. Н. Гиппиус. Арифметика любви (1931-1939)
   СПб., ООО "Издательство "Росток"", 2003
  

...Кажется, что во сне, а сердцу больно, как наяву.
Карамзин

   Катрин проходила по жизни, как по сну. Впрочем, и по снам она проходила, как по жизни. Была в снах легкая, быстрая, упрямая, то веселая, то сердитая - совсем как наяву...
   В раннем детстве даже не отличала снов от яви. Куда девался ежик? Мама в саду его поймала, обещала подарить... Ей объяснили, что это она видела во сне, что "вправду" ни мамы в саду, ни ежика не было. Не понимала. Сердилась. Упрямилась.
   Упрямство в ней так и осталось. Что-то от связи снов с явью тоже осталось. Рано пристрастившись к чтению, она встречалась теперь в снах с людьми, которых не видала в жизни - знала из книг. Только случалось с ними не совсем то, что в книге: среди них была Катрин, и она требовала, чтобы все было по-иному, "по-лучшему". Колдун из "Страшной мести" опомнился, каялся, его прощали. Начальник Акакия Акакиевича дарил ему новую, теплую шинель. Словом, чтобы все "по-справедливому". Если кто-нибудь не хотел - Катрин, грозила уйти и уходила - просыпалась.
   Наяву она тоже хотела все "по-справедливому". Это слово нашла (и уже не забывала), когда над ней самой стряслась "несправедливость". Случайная подруга, девочка Лида, тайком добыла какую-то грязную книгу (Катрин книги и не видела), списала оттуда неприличные стихи, а когда список нашли у нее под матрасом - солгала, что это Катрин ей диктовала. И все поверили Лиде - все, все, как ни плакала бедная Катрин, уверяя, что неправда. Было ужасно - целых два дня. И только он один, - папа - вернувшись из отлучки, все изменил: сразу поверил Катрин, по первому слову увидел, что к ней несправедливы. Потом и другие увидели, но уж когда объяснилось; а важно ведь сразу видеть правду, сразу верить. Катрин, в несчастные дни свои, все хотела "уйти", совсем, как уходила из снов. Ей бы помнить, что есть он, отец (недаром же она так любила его); он - есть, и он навсегда справедливый.
   Когда отец умер - Катрин заболела и так долго была больна, что и мать, и тетя Софи (папина сестра), стали за нее бояться: ослабела, совсем перестала спать. Только в Финляндии, куда увезла ее тетка, начала приходить в себя. И раз утром улыбнулась тете: "А я и сегодня видела папу. Живой". Хотела еще сказать, но не сказала, про себя опять подумала, отчетливыми словами: "Я его прежде только днем видела, а теперь ночью буду. Вот и все равно".
   Училась дома. Кончив уроки - читала. Никто не следил за ней теперь, мать находила в ней странности, но предпочитала ее не трогать: это пройдет. И Катрин, еще девочка, жила по-своему. Свободно перечитала всю отцовскую библиотеку. Когда чувствовала, что не понимает, - боялась. "Ну, потом увижу. Надо все узнавать".
  

* * *

  
   Мать позвала Катрин. Тут была и тетя Софи. "Ты уж большая девочка. Мы решили тебе сказать... Скоро в дальний путь. Потому что... ты знаешь Никиту Васильича. Это такой друг. И тебя так любит. У него дела во Владивостоке. А я... мы решили с ним пожениться".
   Катрин не произнесла ни слова. Вздохнув, мама прибавила: "Там и тебе будет хорошо, ты увидишь. У тебя будет новый...". Катрин не дала кончить: "Нет, нет. Подожди, мама, не говори. Нет, я ничего. Пусть ты и Никита Васильич... я не знала, но ничего. Только я не поеду. Не буду с вами. Я лучше уйду". "Куда? - изумилась мама. - Где же ты будешь жить?".
   Катрин долго задумалась: где, в самом деле? Но тотчас улыбнулась, взглянула на тетю Софи: "У тети буду. Тетя, ведь вы хотите? Да? Там я все равно не буду".
   В конце концов, так оно и вышло.
   Тетя Софи, когда началась война, уехала с Катрин и с маленькой дочкой своей Гретой, - в Швецию, к дальней родне. А потом, после, они основались в Милане.
   Катрин, с годами, все больше напоминает тете Софи любимого брата, но чем? Она похожа на прежнюю девочку: тонкая, черномазенькая, с быстрыми движениями. Тетя Софи нежно любит ее; подолгу задумывается над ее "странностями": "Ведь взглянуть - будто, как и все. Книгами, правда, уж очень занята, лекции какие-то вечно... Но и веселая. Сколько людей видит, со всеми мила, - а ни тени кокетства. Что-то в ней замороженное. Никого, пожалуй, не любит. Отца любила, теперь на других не хватает".
   Может быть, и так. Катрин никогда не говорит с тетей Софи о "своем", о том, что в книгах ищет, что в жизни находит и узнает. Знает уж много; с каждым днем узнает больше, и все такого... нестерпимого.
   У ворот виллы - сторожка; в ней живет "Миша хромой": отбился когда-то от добровольческой армии, везде плутал, оказался в Милане и как-то прижился в теткином доме, садовником. Часто идет Катрин или к сторожке, или туда, где Миша под акациями копается. Молчат; а то заводят обычные разговоры, все о том же - о несправедливости. Миша так хорошо все понимает, что и объяснять нечего: "Я, Катерина Александровна, вашей заботой сам болел. Мальчишкой, по пятнадцатому году, как сбег в армию, - что я был, ничего не видавши, без понятия, конечно; зато уж потом - навидался". "Все-таки, Миша, убивать побежали". "Ну, это... я ничего. Не отдавать же дьяволам. Да только и наши... офицерье это... и кутят, и меж собой не согласны. Сейчас видать - не будет толку. Другие, конечно... да разве им верили?". "Не верили? А потом как было", - жадно расспрашивала Катрин.
   Вдруг она сказала: "Давайте, Миша, уйдем с вами и будем всем говорить, что так нельзя, что они плохо живут, надо по-другому. Вы про себя расскажете, а я... я, правда, сама ничего не видала, да я понимаю". Миша не удивился, но покачал головой: "Такой народ повсюду... Пойти - отчего не пойти. А только мы с вами, Катерина Александровна, эдак бел-свет не исправим. Хорошо, коль вам, либо мне одна душа поверит. А одну-то душу и так повстречать можно".
   - Одну? - задумчиво повторила Катрин. - Это вы верно, Миша. Мне хоть одну бы... А то живу будто даром, ни на что не пригодная. Понимаете, Миша?
   Миша понимал. Катрин замужем.
   Тетя Софи прийти в себя не могла, когда Катрин объявила, что выходит за графа Джулио Мадженти.
   - Да почему за него? Да ведь он гораздо старше тебя? И вы едва две недели знакомы! Ты все где-то витаешь, а ведь надо разузнать о нем. Кажется, состоятельный, но и ты не бесприданница. Ах, Катрин, не знаешь ты итальянских мужей. О чем разговаривать с ним будешь.
   - Мы уж разговаривали. Он мне о войне рассказывал...
   Тетка махнула рукой.
   - Делай, как хочешь, упрямица. Тебя не разберешь. Могла бы все-таки подумать. Ведь тебе не тринадцать лет.
   - Отчего, тетя? Я всегда одинаковая. А что ж думать. Там, потом, виднее будет.
   Представительный Джулио Мадженти занимал в Риме видное и, как говорили, влиятельное положение. "Не знаешь ты итальянских мужей", - говорила тетя Софи. Катрин не знала, - да и не узнала, не поняла, хотя в Джулио много было от такого мужа. В римском "обществе" она откровенно скучала; своеобразных условностей этого общества и не приметила; если ее видели на прогулке, или в музее с кем-нибудь вдвоем, хотя бы со старым миланским знакомым, - недоумевала, почему Джулио недоволен? Впрочем, с Джулио бывало и хуже: он вдруг сходил с ума. Раз, когда закричал: "Я тебя убью", Катрин бросилась за доктором. Да и потом искренно считала эти припадки ревности - болезнью (ведь ранен был!). И когда они случались (теперь все реже) - кротко успокаивала его, гладила по голове: "Не бойся, это сейчас пройдет". Оно и действительно проходило, без дальнейших объяснений.
   Ближе сошлась Катрин с семьей профессора Андреа Марколетти, давнего друга Джулио. Джулио не раз говорил, что их дружба "спаяна кровью": вместе были на войне, и Андреа вынес его, раненого, из огня. Катрин любила этот рассказ: как хорошо сделал Андреа и как хорошо, что Джулио это помнит и верит дружбе, хотя они такие разные: Джулио занят своими ответственными делами, а Марколетти весь в своих лекциях, в книгах (у него большая библиотека - радость Катрин).
   Живут скромно; пожилая синьора Ванда отдала себя сыну: Гвидо с юности параличный, без ног, его возят в кресле.
   Рим... В него Катрин влюбилась с первого дня. В какой? В весь сразу, и даже в Рим всех времен: ведь Тибр, он и сегодня тот же Тибр "всех времен". Только Рим "людской", как она говорила, и сегодняшний - отделяла: не нравился. Знала его хорошо - от Джулио: он как раз в этом Риме жил, действовал и о нем постоянно рассказывал. Слушала молча, сдвинув темные брови; порой становилось тошно, хотелось уйти, не слушать... нет, надо все знать. И еще знать - не спрашивая! - что думает сам Джулио. Но этого она не знала.
  

* * *

  
   Катрин все еще похожа на девочку: такая же худенькая и так же косы вокруг головы. Только веселость стала терять последнее время. Сердце в ней тяжелеет, и словно каждый день падает на него еще одна свинцовая капля. Катрин нетерпеливо сердится, не хочет думать. Ах, все равно ничего нельзя понять. И другие не понимают. Но вот это могли бы, наверно могли бы, что живут как не надо, - надо по-другому.
   Из маленькой верхней лоджии (Катрин очень ее любит) виден почти весь Рим: и черно-зеленые деревья вилл меж остриями церквей, и шапка Петра. Но сегодня - а вечер такой нежный, такой прозрачный - Катрин смотрит рассеянно, без радости, и на милый Рим в желто-розовом закате. Скучно... или что? Никогда не вспоминает прошлого: что от него осталось - почему тетя Софи? Она далеко, в неуютном Париже. А Маргарита уж большая, учится в консерватории...
   Да что ей, Катрин? Она здесь, в Риме. Одна.
   Одна? Вот подъехал бесшумный автомобиль (ей видно из лоджии). Это Джулио.
   Сошла вниз, к обеду, приветливая, как всегда. Сразу заметила, что муж хмурится. "Ты чем-нибудь озабочен?" - спросила, когда подали кофе. "Да. Неприятно". Помолчав, прибавил: "Андреа должен быть выслан".
   - Что? Марколетти? Куда? Зачем? А синьора Ванда? А Гвидо?
   - Ах, точно, ты во сне живешь, - поморщился Джулио. - Ведь знаешь, как обстоят дела. Они евреи. Андреа и родился в Риме, но происхождение у него и у жены - еврейское.
   Катрин, бледная, молчала. Джулио закурил сигару.
   - Очень мне жаль, это зарез для них. Средств нет, параличный на руках, жена. Куда он поедет? В Америку? Во Францию? А что там делать? Чему ты смеешься?
   Катрин не смеялась, только улыбалась.
   - Я о тебе думала. Ведь ты же не потерпишь... постой, я знаю, другие все терпят. А ты не можешь, тебе нельзя, чтобы к твоему Андреа... такая несправедливость. Вот и пригодилось такое положение... как ты сам говорил - влиятельное. Вот и пригодилось.
   - Ты хочешь, чтоб я за Андреа хлопотал. Нет, право, ты как во сне, carina {дорогая (ит.).}. Сообрази: ведь это общее распоряжение правительства. Если бы я даже мог... ну, задержать, отсрочить высылку - всякие шаги мои будут риском: вернее, что ничего не добьюсь, собственное же мое положение пошатнется.
   - Пошатнется? Так что ж? Я не понимаю.
   С Джулио вдруг соскочила вся его сдержанность. Слишком медленно изменяла его жизнь с Катрин. В нем проснулся давний Джулио, простой, страстный, честолюбивый.
   - Pazza, pazza! {Сумасшедший, сумасшедший! (ит.).} - закричал он, бросая недокуренную сигару. - Чтоб из-за женского каприза я испортил свою и твою жизнь.
   - Моя не испортится. Сядь, успокойся, я не капризна.
   Джулио сел.
   - Вижу, ты просто не поняла. Мне жаль Андреа, но как же быть? Я должен думать о себе и о тебе.
   - Да, подумай. Если ты Андреа не поможешь, не попытаешься помочь, во что бы то ни стало - мне здесь нечего делать. Уеду с ними.
   Сказала с таким холодом и таким новым тоном, что Джулио еще не слышал его от своей кроткой Катрин и растерялся. Тотчас опомнился, впрочем, что за нелепости? Хотел закричать или рассмеяться, - она остановила:
   - Это не все. Если и согласишься, но ради меня, а не сам поймешь - я все равно от тебя уйду. Вот заранее говорю - и так будет.
   Вышла из комнаты, быстрая, легкая - словно и на сердце тяжести уже не было.
  

* * *

  
   Андреа Марколетти еще в Риме. Высылка его пока задерживается. Катрин уехала в Париж. Сказала, впрочем, что вернется... может быть.
  

КОММЕНТАРИИ

  
   Впервые: Последние Новости. Париж, 1939. 12 августа. No 6711. С. 2.
   Рассказ продолжает тему, начатую в рассказе "Несправедливость".
   "Страшная месть" - повесть из второй части "Вечеров на хуторе близ Диканьки" (1832) Н. В. Гоголя.
   Начальник Акакия Акакиевига - имеется в виду повесть Н. В. Гоголя "Шинель" (1842).
   ...шапка Петра... - речь идет о куполе собора св. Петра в Риме (строился в 1506-1614 гг.), главный архитектурный акцент в панораме города.
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 407 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа