Главная » Книги

Гиппиус Зинаида Николаевна - Яблонька

Гиппиус Зинаида Николаевна - Яблонька



З. Н. Гиппиус

  

Яблонька
(Сережа Чагин)

   З. Н. Гиппиус. Арифметика любви (1931-1939)
   СПб., ООО "Издательство "Росток"", 2003
  

Матушка, голубушка,
Солнышко мое,
Пожалей, родимая,
Дитятко мое...

   Ирина, а по-домашнему Ариша, едва отворив дверь с лестницы, заслышала песенку и вздохнула. Это тетя Надя... Ах, как все надоело! И комнаты, и звук прокатного пианино, и песенки тети Нади (особенно эта, ее любимая), и сама тетя Надя, и... да все, все! Хоть не возвращайся домой. Но частные уроки стенографии, которые берет теперь Ариша, окончив русскую гимназию, не занимают много времени; болтаться по парижским улицам скромная Ариша не любит; волей-неволей надо идти домой. Обед, а вечером уж известно: придут Борины товарищи, и начнется... Хорошо, если Сережа придет и Лелечка Бер. Сережа славный, вежливый, много молчит; а Лелечка, если сказать правду, - от нее шуму иной раз еще больше бывает: непременно в споры ввязывается. Но Ариша любит Лелечку: это ее единственная подруга, она все понимает.
   Ариша разделась в темной передней, пригладила наскоро русые волосы, заплетенные в косы, и, не оглянувшись на тетю Надю за пианино ("пожалей, род-и-мая..."), прошла через "зал" в дальнюю комнату. Отца еще не было.
   Капитан-инженер Тайранов с давних пор занимал какое-то место в одном из русских учреждений. Надеялся и Борю туда пристроить, но пока дело не выходило. Боря кричал, что найдет себе работу, чисто физическую, что он ни от какой не отказывается, что теперь долг - иметь мозолистые руки... Но он был слаб, как цыпленок; из случайных попыток его толку до сих пор большого не вышло. Про себя, молчаливая Ариша считала его бездельником; она непременно свой заработок найдет, и такой, чтоб дома не сидеть; все сделает, чтоб найти, вот только эти курсы кончить. Да языки ей, странно, не даются...
   Тетя Надя ничего не делала. Не умела ровно ничего, - даже чулка не могла заштопать. К счастью, внизу была русская лавка, знакомых ихних, Свиридовых: оттуда приносили готовый обед, даже кофе утром с баранками. А тетя Надя - только песенки свои, русские, напевает: специальность ее когда-то, лет тридцать тому назад. На каких вечерах выступала! Кто ее не знал в Москве! А начались, с войной, патриотические концерты, - она первая, даром, что уж не молоденькая. Замуж так и не пришлось выйти: был жених, да славно под Цусимой погиб.
   Теперь ничего не осталось у тети Нади: только память, да песенки эти родные. Вот и сидит, днями, за скверным пианино, худая, с шишечкой заколотых седоватых волос, вспоминает любимое, подыгрывая аккомпанемент слабыми пальцами. Нисколько не жалкая, очень довольная. Брат-капитан, нижние Свиридовы, даже Боря иногда, - все любят ее песенки. Ариша их слышит, помнит, - как себя помнит. О, как ей надоело!
   Ежевечерние ссоры-свары начались нынче перед обедом. Начались понемножку, шуточками, едва пришел Боря, высокий, тонконосый мальчик с нежным лицом. Тетя Надя заливалась:
  
   Не шей ты мне, матушка, красный сарафан,
   Не входи, родимая, попусту в изъян...
  
   Боря свистнул, тетя Надя вздрогнула, охнула, а Боря опять за свое: "Поздно пташечка запела, сшит сарафан, извините, самый красный! Вот разве позументику чуть-чуть не хватает, да завтра прикупим!".
   Тетя Надя язвительно усмехнулась:
   - Стыдочку-то нет в глазах. Пробрать бы хорошенько, так с кожей бы эти революции с тебя слезли. Да вот, поперек лавки уж не ложишься!
   Боря в долгу не остался:
   - Розги, тетенька, все вышли. Перепроизводство было в дореволюционное время. Погодите, свежие подрастут, для кого только, - неизвестно...
   Тетя Надя раскрыла рот, чтобы возразить, но в эту минуту раздался в передней голос капитана: едва ввалившись, он громогласно требовал обеда.
   Мальчишка из нижней лавки уже стучался в кухонную дверь. Мигом накрыл стол в "зале" (тетя Надя и этого не умела), притащил уху с расстегаями, к сторонке поставил блюдо с котлетами, которые еще пощипывали, салатник с капустой, открыл квас. Погодя придет собрать посуду.
   Капитан, благодаря крупной своей фигуре, толстым седым усам и лысине, вид имел грозный. Но никто его не боялся. Даже тогда, когда густой голос наполнял всю квартиру, а случалось это постоянно, так как был он великий спорщик. Любил свои взгляды отстаивать, никому не спуская.
   - Андик Белоусов хотел нынче зайти, - сказал Боря. - Может, и Арефьев.
   - А Сережа? Впрочем, он редко... - проговорила Ариша.
   - Что он кривляется? На нашем собрании, третьего дня, стал возражать Андику... Против чего вдруг протестует? А еще редактор! Папа, вы читали наш последний номер?
   Кружок Бори выпускал крошечный журнальчик в ремингтоне - "Наша Россия". Капитан крякнул.
   - Читал, голубчики мои, читал. Эка скверно печатаете.
   - Вот еще! Дело в сути. Кабы не Сережкина статья, - развел какие-то сомнения, - так все хорошо, в неопределенности "Нашу Россию" не упрекнете.
   - Тэк-с. Одно только: хороша Маша, да не ваша.
   - Ваша, что ли, в порядке дня? Сплыла фондаментально! Тетя Надя взмолилась:
   - Бросьте вы, ради Христа! Дайте кусок проглотить!
   Кусок проглотили, мальчишка унес посуду. Капитан надел очки, развернул газету. Скоро явились какие-то Борины товарищи; он увел их в свою комнатку, крошечную, как чемодан. Но тут подошли нижние Свиридовы, Марья Федотовна сварганила в кухне чай, и все, к удовольствию капитана, собрались в зале, за круглый стол. Ариша не любила этих чаепитий, зная, что, в конце концов, Боря непременно сцепится с капитаном; но сегодня, к чаю, пришла неожиданно Лелечка Бер, а потом и другой редкий гость, единственный из Бориных товарищей, который ей нравился, - Сережа Чагин.
   Появление Лелечки, а затем Сережи, прервало на минуту уже разгоравшийся спор. Капитан к Лелечке относился с неодобрением и подозрением: Аринку сбивает.
   - Здравствуйте-с. Все докладики читаете? Об интернационалах? Лелечка, не смущаясь, тряхнула рыжеватыми кудрями.
   - Читаю-с. А о чем, - придите, послушайте.
   Капитан побагровел: "Чтобы я... и здесь довольно наслышаны. По-звольте-с, позвольте...". И спор поднялся с новой силой. Капитан гремел, но Боря, хоть и срывался иногда с голоса, его перекрикивал. Приятели ему посильно вторили, - Андик, заикающийся юноша с маленькой головкой на длинной шее, и не очень юный Арефьев, - только Сережа молчал. Скромный Свиридов, хромой интеллигент из самарских журналистов, поддакивал капитану, но с оговорками, которых никто не слушал. Спор шел, конечно, о России. И так, будто Россия лежала вот тут, на этом самом круглом столе, рядом с пузатым жестяным чайником, и каждая сторона заявляла свои права на нее, свою исключительную любовь к ней, и тащила ее к себе.
   "Странно! - думал Сережа, слушая. - Точно нет никаких "сторон"; точно все они и согласны, и в то же время ни один ни с кем...".
   У него начиналась мигрень. Боря, тем временем, кричал капитану и Свиридову:
   - Она нас и не знает, забыла давно! Вы - остатки! Не сущие обломки бывшего! Оплакивайте его, если угодно, нам дела нет! Мы...
   - Кто это - "мы"? - хрипел капитан.
   - Борис разумеет новейшее поколение, - вставил Арефьев, плотненький человечек с серым лицом. - Во всех проекциях оно, здешнее, совпадает с тамошним. Заметьте, как быстро последнее национализируется. И нам, отсюда, стоит лишь дать знак... Принятие нашей линии неизбежно...
   - Позвольте, - возражал Свиридов, спешно глотая слюну. - Я не вполне согласен с капитаном. Но ваш национализм... Вы забываете, Россия всегда любила свободу... Ее шири, ее просторы...
   - Ну, вы еще... просторы... - замахал на него руками капитан, не слушая. Никто не слушал и торопливого, полушепотного разговора тети Нади с Марьей Федотовной. Оне тоже говорили о России: "А помните Кунцево? Весной? Колокольчики?". - "Нет, я Волгу люблю... Для меня, Волга... Никогда здешние не поймут...". - "Да что они понимают?...".
   - Вы ответьте мне раз навсегда, - гремел, между тем, капитан, - вы какую Россию любите? Какую? Какую?
   Андик, заикаясь, тонко, но властно прокричал:
   - Россию и-истинную любим! Великую Русь нашу на-нацио-нальную, православную...
   Капитан, было, опешил: ведь и он тоже говорил, что любит "великую Русь православную". Но Андик, запнувшись, докончил:
   - Русь по-по-революционную! Единую сущую!
   Тут произошел бы, вероятно, особый шум, - капитан слова "революция" не выносил ни без приставок, ни с приставками, но в эту минуту Лелечка, спокойным и ясным голосом, произнесла:
   - А я никакой России не люблю.
   Все замолкли, почти в испуге. Но тут случилось еще более удивительное: заговорила Ариша, всегда молчавшая:
   - Да, да, и я тоже никакой. Любить, - это чувствовать, правда? Мы с Лелей не можем чувствовать. Откуда мы знаем Россию? По рассказам? По картинкам? А когда всю жизнь твердят: ты должна любить, должна... так еще хуже.
   - Бесстыдница, - начал капитан грозным шепотом, но Лелечка, не обращая на него внимания, прибавила:
   - И эти тоже... Боря, Андик, кружковцы наши... Разве они, по-живому, могут чувствовать? Один в Берлине родился, другой в Константинополе.
   - А я в Белграде, - заспешила Ирина, сама немножко испуганная. - Родная земля все-таки Россия, да, но как по-родному чувствовать, - я не знаю. Вы, папа, и тетя Надя, - другое: вы чувствуете любовь, помните. Она пропала, та Россия, но все-таки ничего. А мы все - иначе. Боря навообразил себе Россию и доволен. А мне надоело, я хочу по-честному. Не хочу спорить и болтать о том, чего не знаю.
   - Дура несчастная! - презрительно сказал Боря и, обратившись к отцу, прибавил: - вот вбивали ей в голову старую Россию, - что получилось? Между вами и нами - бездна, но мы знаем, где мы. А Ирина где, спрашивается?
   - Постой, Боря... - начал, было, Сережа Чагин, но, не кончив, замолчал.
   Капитан ворочал глазами, искал, на кого вперед обрушиться. Свиридов грустно-извиняюще бормотал что-то о "денационализации юных"... Марья Федотовна, как разумная женщина, встала и громко произнесла:
   - Душечка, Надежда Ивановна, спойте нам что-нибудь. Спойте "Яблоньку" сибирскую, все мы ее любим. А там мы с Евсеем и побежим...
   Когда Ариша, проводив Лелечку и Сережу, возвращалась по коридору к себе, до нее долетел слабенький голос тети Нади и тоскующе-напевные звуки "Яблоньки":
  
   ...Поливала, укрывала
   От мороза берегла...
   Я на яблоньке цветику не видывала,
   Я сахарного яблочка не кушивала...
  

КОММЕНТАРИИ

  
   Впервые: Последние Новости. Париж, 1936. 8 марта. No 5464. С. 4.
   Не шей ты мне, матушка... - стихотворение Н. Г. Цыганова (1797-1832), положенное на музыку и опубликованное в "Музыкальном альманахе на 1833 год" А. Е. Варламова.
  

Другие авторы
  • Спасская Вера Михайловна
  • Суханов Михаил Дмитриевич
  • Индийская_литература
  • Измайлов Александр Алексеевич
  • Антипов Константин Михайлович
  • Ровинский Павел Аполлонович
  • Мандельштам Исай Бенедиктович
  • Батюшков Константин Николаевич
  • Матаковский Евг.
  • Арсеньев Александр Иванович
  • Другие произведения
  • Айзман Давид Яковлевич - Их жизнь, их смерть
  • Богданович Ипполит Федорович - О смерти Автора Душеньки
  • Михаловский Дмитрий Лаврентьевич - Из письма к Н. А. Некрасову, 18 марта 1866
  • Комаров Александр Александрович - Отрывок из сельской поэмы: Маша
  • Андреев Леонид Николаевич - Дни нашей жизни
  • Леонтьев Константин Николаевич - Наши окраины
  • Лоскутов Михаил Петрович - Тени корсаров
  • Надеждин Николай Иванович - Об исторических трудах в России
  • Языков Николай Михайлович - Сказка о пастухе и диком вепре
  • Кальдерон Педро - Жизнь есть сон
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 287 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа