Главная » Книги

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Когда-то, Страница 2

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Когда-то


1 2

я пришёл очень рано. Наташа не ждала меня и встретила встревоженная, оживлённая.
   - Что это?
   На столе лежали бриллиантовая брошка, браслет.
   - Представь себе, - растерянно заговорила она, - я только что получила вот эти подарки от того... другого... он, знаешь, такой жалкий... как сумасшедший... прислал и умоляет принять в память прошлого вот это и это кольцо.
   Она показала кольцо на мизинце.
   Точно налетевшим вдруг вихрем засыпало глаза, сорвало шляпу.
   - Одно из двух: или эти подарки вы принимаете, и я ухожу, - или вы отсылаете их сейчас же с посыльным ему обратно, и я остаюсь.
   - Но, послушай...
   Я взялся за шапку.
   Она бросилась ко мне, схватила за руку и потащила к дивану.
   Посадила и сама, сев рядом, начала говорить.
   Я не слушал. Кровь бурлила, застучала в висках, в ушах. Когда она, наконец, кончила, я, встав, ледяным голосом спросил:
   - Угодно отправить это назад?
   Тогда она закричала:
   - Ты злой, злой!
   - Угодно отправить вещи?
   - Эгоист, отвратительный эгоист, со своей химерной вечной любовью. Глупая, гнусная вечная любовь! Из-за неё можно оскорблять безнаказанно, превращать в ад настоящее и самому превратиться в конце концов в отвратительную куклу из музея с бабушкиной прописью в руках: "что скажут". Несмотря на твою молодость, от тебя уже теперь веет такой затхлостью, как будто тебе уже двести, триста, тысячу лет.
   - Может быть, довольно на сегодня, Наташа? - сказал я, опять беря шапку.
   Она молчала, а я уходил.
   Она вскочила и крикнула, когда я был уже в дверях:
   - Но я ведь отправляю же эти вещи!
   Раздражение, злость в голосе... И я ушёл... Она крикнула:
   - Ну, и убирайся!
  

XI

   И вот я дома и в отвратительном расположении духа, как человек, собравшийся совершенно иначе провести свой день.
   Теперь весь этот день в моём распоряжении. И прежде так бывало, но от меня зависело, как распорядиться им. А теперь... теперь... я хотел провести этот день с ней.
   А она, может быть, проведёт его... проведёт? Неужели она способна на это?.. кто она?
   Я стоял перед окном и напряжённо сквозь окна смотрел на улицу. Мокрый весенний снег большими хлопьями падал на землю, и по улицам торопливо проходили облепленные снегом белые, мохнатые фигуры. Вот так праздник. Хорошо бы очутиться теперь на родине: там давно тепло, солнце, там забыть всю эту серую прозу.
   Нельзя забыть. Болит, и мысль напряжённо работает.
   Почему не пойти к ней?
   Я оставляю без ответа этот вопрос. Уподобиться тому? Нет уж... Она оскорбила, она, если захочет, найдёт дорогу.
   Три дня: нет Наташи.
   Может быть, я и не прав. Во всяком случае неприлично, без попытки выяснить, так рвать отношения. Я нахожу выход. Я иду к Наташе в то время, когда знаю, что её нет дома.
   - Скажите Наталье Александровне, что заходил.
   Ну, теперь с моей стороны сделано всё: потянет ко мне - придёт. Нет, - значит конец. Конец, так конец.
   Конец или не конец? Нет, нет, не конец. Какой конец, когда весна начинается, та весна, которую так ждала Наташа. Весна пока ещё там вверху, в нежно голубом небе, в прозрачном воздухе, в просвете розовых сумерек, когда зажигается в небе первая звезда, яркая, крупная, как капля росы. И горит она вся восторгом, вся трепещущая, как жизнь, со всеми её переливами.
   О, не даром Наташа любит так весну.
   Осень на юге, весна на севере.
   Могучая, стремительная в своём волшебном порыве. Так понятен он: радость жизни сильнее переживаешь, вырвавшийся из оков. И чем тяжелее были эти оковы, тем сильнее порыв этой радости.
   Утро. Я растворяю окно: тепло, совсем тепло.
   Лёгкий туман быстро тает в нежных лучах солнца. Как паутиной, уже окутано дерево молодой листвой. Звонкий гул несётся - как радостный крик весны. Но где же, где в этой радости жизни Наташа?
   И я жадно ищу её глазами среди идущих по улице.
   Иди же, Наташа! И я не стану больше терять мгновений для вечности. Вечность слишком тяжёлый молот: он дробит мгновенья, а в них ты, Наташа, в этих чудных, так быстро проносящихся мгновениях.
   Нет Наташи!
   Две недели уже прошло, и я угрюмо стою и жду напряжённо: каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Не придёт? Неужели никогда не придёт? Звонок! Она?!
   Она опять передо мною.
   И никогда она не была такою ослепительно прекрасной. Серое платье, чёрная ленточка на шее. И бархат ленточки спорит с бархатом глаз.
   Она протягивала мне розу: яркую красную розу, как румянец свежего нежного лица моей Наташи. Я так ждал её...
   Восторг захватил моё дыхание, затуманил глазам. Броситься, обнять её... начать целовать... но, Боже мой, что ж я делаю?! - Я вырвал из её рук розу и выбросил её за окно. И нерешительно протянувшаяся рука её опустилась, Глаза её смотрели в пол, она молчала, точно собираясь с силами. И так стояли мы друг перед другом, я - в ожидании своего приговора. И, как первый погребальный тихий звон, надо мной, уже мёртвым, раздаётся её голос:
   - Ну, нет, так нет; будем друзьями...
   Но я ничего не слышу: я мёртвый, мёртвый и со всей силой смерти только одно это и сознаю. Нет ещё: я сознаю, что я люблю её, о, как безумно люблю!
   Ушла? Сперва плакала... выплакала все свои слёзы и ушла.
   Но догнать же, закричать, умолять, рассказать, наконец, всё, сказать, что люблю, безумно люблю и только теперь понимаю это.
   Нет голоса, нет слов, я стою без движения, с чем-то больным там внутри, умирающим, мёртвым.
  

XII

   Я не знаю, сколько времени я пробыл в таком состоянии. Как будто я много шёл, нёс тяжёлую ношу и невыразимо устал.
   Спать! И я спал часов двадцать... Мгновениями просыпался, и что-то чёрное опять и сразу охватывало меня, и опять я спал и спал тяжело без снов.
   Было светло, когда я опять открыл глаза.
   В то окно я выбросил розу. Я открыл окно и искал глазами эту розу, но она упала на улицу и разве может сохраниться там, где прошли тысячи? Конечно, нет, это невозможно, но где же роза? Вот она на крыше подъезда, такая же красная, вся в весёлых лучах солнца, в блёстках росы - сверкающая, свежая!
   Эту розу я достал, чтобы отнести её к Наташе.
  

XIII

   Ах, как долго я несу эту бедную, теперь уже тёмную, засохшую розу.
   Третья ночь, как я брожу здесь на островах в тени деревьев, в воспоминаниях о ней, сам тень в этой белой ночи.
   Мои ноги дрожат, меня тошнит, кровь прилила к больной голове, а кругом тишина ночи, неподвижная вода и зелень, и всё как сон в этой белой ночи, сон наяву. И так светло, что можно читать, и ярче выступают исписанные страницы пережитого, и, пригнувшись, одиноко я читаю их.
   Да, легко сказать себе: это пустяки, это ничтожно, а это велико и мудро. Жизнь сорвёт наживу, и удочки мудрого останутся пустыми, а нажива пустяка приманит жертву. Ну, что ж, и пусть... Пусть это будет ничтожно, как сама жизнь: моя, других...
   Я, кажется, немного заснул... или сознание отлетело и возвратилось так же быстро, как быстро скользнула и скрылась в вечность эта короткая белая ночь.
   Сон или наяву это было?
   Мы опять были с ней вместе. Как прежде, и я радостно говорил ей:
   - Так, значит, всё, как было... Зачем же я выбросил эту розу?
   А она всё твердила:
   - Но ведь ты любишь... любишь?
   И я ещё слышу её голос.
   Ах, какой сильный аромат деревьев в этой влаге утра. Роса, и в первых лучах сверкают её капли на изумрудной зелени, и нежно и звонко пробуют голоса свои птицы.
   Так тихо, спокойно.
   Конечно, люблю.
  

XIV

   Это я стою у квартиры Наташи и звоню?
   И я радостно отвечаю себе: да, да я! Как и тот другой? Да, да. Я едва слышу смущённую горничную:
   - Пожалуйте в кабинет: барыня сейчас выйдет.
   В кабинет?! Отчего опять так быстро меняется моё настроение? Как бьётся сердце! Этот аромат цветов. Тот букет. Она всегда любила цветы. Она вся в этом кабинете, и всё прошлое в нём. Прошлое?!
   Я вижу в зеркале моё лицо. Зеркало не узнало меня. Я сам не узнал бы в нём больше себя, - когда-то властного и сильного победителя её, её мыслей, чувств, желаний, всего этого кабинета, для меня приготовленного, этого зеркала, которое теперь так холодно говорит мне "чужой". Чужой?! Мужские шаги по коридору... надел калоши, шум отворившейся двери. Шум этих кожаных калош там уже на каменной площадке лестницы. И несколько раз машинально, как удары молота, я повторяю: "ушёл, ушёл", пока освещается предо мною вся мучительная истина.
   Теперь и я могу уйти. Нет! Хотя раз, я сяду за этот, для меня приготовленный, стол, и что-нибудь напишу. Но я не могу писать. И надо скорее уходить, если я не хочу потерять сознание. И я осторожно, на носках, чтобы не скрипнул пол, торопливо прохожу в переднюю, на площадку и через две ступеньки спускаюсь по лестнице.
  
  
   Источник: Гарин-Михайловский Н. Г. Собрание сочинений. Том V. Рассказы. - СПб.: "Труд", 1908. - С. 140.
   OCR, подготовка текста: Евгений Зеленко.
   Источник: Викитека.
  
  
  
  

Другие авторы
  • Редактор
  • Горчаков Михаил Иванович
  • Стурдза Александр Скарлатович
  • Лессинг Готхольд Эфраим
  • Жизнь_замечательных_людей
  • Архангельский Александр Григорьевич
  • Бахтурин Константин Александрович
  • Габриак Черубина Де
  • Ладенбург Макс
  • Огарев Николай Платонович
  • Другие произведения
  • Писемский Алексей Феофилактович - Биография Алексея Феофилактовича Писемского
  • Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич - Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола
  • Мопассан Ги Де - Вор
  • Копиев Алексей Данилович - Обращенный мизантроп, или Лебедянская ярмонка
  • Майков Василий Иванович - Игрок ломбера
  • Тарусин Иван Ефимович - Невзгода
  • О.Генри - Изменчивая судьба, или Перебрасывание Глэдис
  • Луначарский Анатолий Васильевич - К юбилею 9 января
  • Фонвизин Павел Иванович - Письма Павла Ивановича Фонвизина Ивану Ивановичу Мелиссино
  • Вяземский Петр Андреевич - Воспоминание о Булгаковых
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (30.11.2012)
    Просмотров: 406 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа