Главная » Книги

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Дела

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Дела


  

Н. Г. Гарин-Михайловский

Дела

Наброски карандашом

  
   Собрание сочинений в пяти томах
   М., ГИХЛ, 1968
   Том 4. Очерки и рассказы (1895-1906)
  

I

  
   Май, яркое умытое утро. Солнце ищет молодую зелень травы, но она еще долго будет прятаться под надежным покровом развесистых, тенистых деревьев.
   По укатанному шоссе Царского Села идут и едут: девятичасовой поезд, уносящий в летний душный Петербург всякого рода чиновничий люд на весь день, уже дает повестку длинным протяжным свистком из Павловска.
   На вокзале и под навесом платформы сильнее чувствуется бодрящая прохлада свежего утра. Лица отдохнувшие, почти удовлетворенные,- нечто вроде хорошенько вычищенного, поношенного все-таки платья.
   Шляпы, котелки, цилиндры, всевозможных цветов военные фуражки.
   Поезд подошел, с размаху остановился, выпустил пар,- зашумел и зашипел,- а в вагоны торопливо стали входить один за другим пассажиры.
   Большинство ищет уютного уголка, спешит его занять, вынимает прежде всего портсигар, закуривает папиросу, затем развертывает свою любимую газету и погружается в чтение, не упуская из виду, впрочем, и окружающей его обстановки. По расписанию дня это время переезда назначено для газеты, и надо прочесть ее всю, хотя бы для того, чтобы знать все и потом с одного слова понимать, о чем пойдет в своем кружке речь. Понимать и отвечать по разным, большею частью, мелким злобам дня.
   Есть, впрочем, и серьезные любители чтения, и нет-нет какой-нибудь господин третьего класса в очках, с внимательным серьезным взглядом и вынет из кармана номер более серьезной газеты и погрузится в него. Еще реже попадаются люди с журналами в руках: для получасового чтения журнал слишком тяжелая вещь, да еще летом, да еще с утра, перед департаментской работой, где и обязательного, серьезного столько предстоит.
   Поезд уже у Рогатки, остановился на мгновение, свистнул и помчался дальше.
   На площадке третьего класса счастливая, ветром растрепанная парочка: она, вероятно, курсистка или консерваторка, он - мало думающий о своем туалете, студент,- у них обязательных дел нет, и они счастливы, или, вернее, их лица беззаботны и далеки еще от тех складок и напряженных взглядов, которые явятся уже потом, в жизни.
   Эту тягость жизни уже начинает, очевидно, чувствовать господин, сидящий у окна второго класса.
   Он туповато смотрит в окно, мимо против него сидящей в большой шляпе, не старой, но и не молодой уже дамы,- очевидно, его сожительницы.
   Очевидно, потому, что интереса на лицах их нет: равнодушие, апатия. Глядя на них; так и видишь приготовленный уже карточный стол, партию раз навсегда, дозволенных, с обоюдного - во избежание глупых ссор - согласия партнеров, легкую закуску в столовой: тогда им обоим не такой скучной покажется жизнь на свете, а временами после удачной игры, лишней рюмки, перед перспективой заснуть и забыть все и вся и даже самого себя - даже и совсем хороша эта жизнь.
   В первом классе, в отделении для некурящих сидят дамы и их мужья - уже большею частью в том возрасте, когда разговоры о любви и нежных чувствах так же к лицу, как летнее платье в тридцатиградусный мороз. В этом отделении чопорно и скучно: для этих жизнь уже вылилась, очевидно, в недосягаемую для многих и не интересную для всех, кроме их самих, скучную форму всевозможных этикетов хорошего тона: смотреть так, а не так; одеваться именно так, а не так. И так, а не так,- все это в свое время незаметно и без сожаления сойдет вместе с их владельцами со сцены, не оставив никакого следа.
   До этих, впрочем, следов времени никакого дела нет в отделении первого класса для курящих.
   Там жизнь данного мгновения, и следы его налицо: облака дыма, всегда бодрый, довольный кружок кавалеристов и разговоры о скачках, маневрах, мотивы последних шансонеток. В углу вагона остаток ночи: две вольных подруги в кружевах и шляпках громадных размеров, напудренные, а может быть, и подкрашенные. Они жадно ловят слова, движения и взгляды молодых военных, но те только изредка скользят пренебрежительно куда-то мимо. Они довольны и этим и с протестующим высокомерием отводят глаза от двух, не сводящих с них глаз штатских.
   - Ох-хо-хо! - потягивается, заломив руки за плечи, высокий и широкоплечий, статный, как статуя Аполлона, белокурый гусар.
   - Что? - одобрительно спрашивает его более пожилой сотоварищ.
   - Спать хочется,- добродушно и смущенно признается белокурый гусар.
   И все смеются, точно выдан секрет, и сквозь пудру краска удовольствия покрывает лицо одной из дам, и она смотрит в окно, стараясь не видеть и в то же время ловя боковые взгляды молодой компании.
   В другом углу отделения забились двое чиновных и ведут неспешный разговор. Один - довольный, важный, другой нервно, напряженно смотрящий в окно.
   - Продержат они вас еще здесь с месяц,- уверенно, спокойно говорит важный.
   - Но тогда, пропустивши рабочую пору,- горячо отвечает другой,- что ж я сделаю?
   Важный молчит и потом удовлетворенно каким-то трескучим, резким голосом говорит:
   - Ничего, конечно, не сделаете.
   - А лишний год администрацию содержать, двести тысяч из казенного кармана?
   Важный господин опять молчит и нехотя отвечает:
   - Надо войти и в их положение. Россия страна размеров необычных...
   - Это и надо принять бы во внимание: за всех все равно ведь не передумаешь...
   Собеседник лениво поднял брови и бросил:
   - Приходится думать.
   Он поднялся с места в виду промелькнувшего уже в окно Обводного канала и, протягивая соседу руку, опять снисходительно и с удовлетворением сказал:
   - Месяц еще продержат - с этим помиритесь.
   - Да, со всем можно помириться,- ответил, пожимая руку и привставая, его спутник.
   Важный господин молча кивает головой и выходит на площадку, а его собеседник - Владимир Петрович Носилов, никого не замечая, смотрит напряженно и огорченно в окно. Он встал последним, когда уже никого не осталось в вагоне, пошел к выходу и думал:
   "Врешь, добьюсь сегодня".
   Он берет извозчика и едет налево.
   Большой знакомый желтый дом.
   Ну, конечно, швейцар - поклоны, другой швейцар и опять поклоны, третий, четвертый.
   Стоят, смотрят в лицо: свежие, бодрые, готовые без устали кивать и раскланиваться.
   А впрочем, они все-таки смягчают обстановку, придают в этот ранний час жилой вид этим пустым еще комнатам и коридорам.
   А своими услужливыми и ласковыми лицами производят впечатление, что пришел все-таки как-никак, а к своим. Владимир Петрович в ожидании слонялся по коридорам и думал: "Ведь в сущности в общем люди добродушные и незлобивые, да такова уже сила вещей".
  

II

  
   Двенадцатый час. Носилов стоит перед низеньким, плотным, добродушным, сгорбленным стариком, не стариком - кто его знает, сколько ему лет. Лицо широкое, глаза маленькие, добрые, фрак торчит хвостиком, манеры простые, добродушные.
   - Утвердили,- говорит он не то радостно, не то вопросительно Носилову.
   Это приветствие Носилов слышит уже в десятый раз.
   - Если утвердили, так за чем же задержка?
   - Да ни за чем.
   - Ну, так, значит строить можно: давайте кредиты!
   Иван Николаевич говорит:
   - Ишь, скорый какой!
   - Послушайте, Иван Николаевич, ведь дело от этого страдает, да и мне же нет сил ждать больше, истомился я здесь, - ведь четыре месяца...
   - Да, что вы, господь с вами, какие четыре?
   - Да, конечно, здесь в Петербурге я четыре месяца...
   - Ну-у.
   Иван Николаевич махнул добродушно рукой и уж заговорился с другими. Носилов терпеливо ждет.
   - Послушайте, Иван Николаевич я решил теперь являться к вам в одиннадцать часов и уходить в шесть часов.
   - Сделайте одолжение,- сухо говорит Иван Николаевич.
   - Иван Николаевич!
   - Иван Николаевич я пятьдесят четыре года, а один за всех.
   - Иван Николаевич, пожалейте же... ну зачем же без толку мне здесь околачиваться? Ну, рассудите же, ведь надо меня отпускать, ну пройдет еще месяц, два,- наступит же момент, когда надо будет вникнуть и в мое дело. Ну почему вам не вникнуть сейчас, зачем томить, мотать душу.
   - Ах, господи! Ну что вы пристали, ей-богу?! Что я могу здесь сделать?
   - Иван Николаевич, если вы не можете, так кто же может?
   Иван Николаевич роется в своем столе, бросает все и говорит:
   - Пойдем.
   Иван Николаевич ведет Носилова через целый ряд комнат, где у каждого стола сидят чиновники с озабоченными лицами, что-то перекладывают, перекладывают и перекладывают.
   - Ивановское дело,- раздается торопливый голос подбежавшего и скрывшегося уже озабоченного чиновника.
   - О, господи! Ему ивановское, тому петровское, черт его знает за какое и браться!
   Чиновник берется за ивановское, раскрывает, тупо-огорченно смотрит, смотрит и вдруг вспыхнул, быстро складывает ивановское и опять сосредоточивается на петровском.
   - Почему мы не можем открыть им кредитов? - подходит к этому чиновнику Иван Николаевич.
   - Каких кредитов? - спрашивает чиновник.
   Ему не хочется оторвать сосредоточившуюся мысль от петровского дела, хочется и ответить.
   - Да вот,- говорит Иван Николаевич, и, прерывая сам себя, спрашивает: - Николай Васильевич пришел?
   Чиновник оставляет петровское дело и отвечает:
   - Пришел.
   Голос его многозначителен, и Иван Николаевич щурит левый глаз. Чиновник только машет рукой. Подлетает третий и начинает быстро сообщать какую-то новость.
   Все четверо взасос слушают.
   - Надо самому идти,- говорит Иван Николаевич и уже идет.
   - Иван Николаевич, голубчик, - чуть не за фалды хватает его Носилов,- кончим уж мое-то дело.
   Иван Николаевич несколько мгновений смотрит на Носилова, точно впервые видит его, и рассеянно стал говорить чиновнику:
   - Послушайте, разберите вы вот с ними...
   Иван Николаевич скрывается в дверях.
   - Да вы чего, собственно, хотите? - спрашивает Носилова чиновник.
   Так как этому господину Носилов еще никогда ничего не говорил, то он и начинает с Адама и доходит, наконец, до момента своего стоянья перед ним.
   Господин слушает, заглядывает в петровское дело, шевелит целую кипу таких же дел, нервно теребит себя за цепочку, закуривает папиросу и, наконец, теряет всякую нить носиловского рассказа.
   - Да ведь это в канцелярию министра,- говорит он, когда тот смолкает.
   Носилов смотрит на него во все глаза. И чиновник в свою очередь немного сконфуженно смотрит тоже прямо в глаза Носилову!
   - Вам чего, собственно, надо?
   Носилов в полном отчаянии - начинать опять сначала?
   Входит неожиданно Иван Николаевич, берет его под руку и говорит:
   - Он вам ничего не поможет. Вся задержка оттого, что смета к нам не препровождена.
   - Как не препровождена? Да неделя, как препровождена!
   - Не может быть! Идем в регистратуру.
   Иван Николаевич прав.
   Носилов летит на третий этаж к старшему своему товарищу по выпуску.
   - Послушайте, батюшка, - говорит он, - оказывается, вы в счетный отдел сметы не препроводили?
   - Как не препроводил? препроводил.
   - Да нет же!
   - Что вы мне рассказываете!
   Идут в регистратуру. Действительно не препроводил.
   - Куда же я препроводил?
   Старший берет журнал и внимательно роется сам.
   - Эврика! он препроводил не в общую канцелярию и не смету, собственно....
   - Куда же я смету девал? Я помню, я ее отправил... Черт его знает! нет сил!
   Он бежит к себе, опять роется на своем столе - сметы нет.
   - Директор просят!
   Старший бросает Носилова и идет в кабинет директора.
   - Дело Шельдера у кого? - выходит он озабоченный через несколько минут из кабинета директора.
   - Шельдера, Шельдер?! Дела Шельдера ни у кого нет.
   - Оно у Шпажинского,- говорит чей-то голос. Шпажинский сегодня не пришел.
   - Зарез полный, по делу Шельдера требует справки директор, Шпажинский не пришел, какая это служба?!
   - Ей-богу, точно гостиница, - несется ворчанье из кабинета старшего.
   - А удачное сравнение,- затягивается и весело подмигивает молодой, с вызывающими и смеющимися глазами чиновник.
   Он смолкает, потому что входит старший и сам роется на столе Шпажинского. Как на грех, дело Шельдера оказывается запертым в столе, а аккуратный Шпажинский ключ унес.
   - Тьфу! - облегчает себя старший,- ну, уж это, прямо можно сказать, свинство со стороны Шпажинского: перешел себе на частную службу и даже не сдает дела.
   Старший уходит в кабинет к директору, а молодой чиновник растолковывает Носилову:
   - Шпажинский уже три месяца молит его выпустить, а они под разными предлогами его держат: ну, что ж, потерять место в восемь тысяч? Из-за чего?!..
   Носилов пожимает в ответ плечами и без мысли выходит в коридор.
   Он бессознательно подходит к двери директорского кабинета, чтобы не пропустить старшего, который там теперь, у директора.
   Тут же у дверей, в ожидании очереди, слоняется с папкой и Иван Николаевич.
   - Ну что? - спрашивает он у Носилова.
   - Нет сметы,- разводит руками Носилов.
   - И в претензии, батюшка, нельзя быть,- добродушно говорит Иван Николаевич.
   Оба они отходят к большому окну, оба облокачиваются и смотрят из окна в сад, а Иван Николаевич благодушно говорит:
   - Ну, вы сами вот считайте: теперь что? Май? Исходящий номер уже десять тысяч сто двадцать первый, да столько же входящих. Пять минут только подержать каждое дело в руках, пять минут. Много ли? а ну-ка, посчитайте.
   Иван Николаевич заинтересовался задачей и, смотря повеселевшими глазами в окно, шепчет:
   - Десять тысяч, двадцать тысяч... по пяти минут - сто тысяч, разделить на шестьдесят, по нулю отбросить, десять тысяч на шесть... Это что же будет? тысяча шестьсот часов... Ну, хотя от одиннадцати до шести, значит, семь часов,- на семь... два... двадцать, ну хоть, три, двести тридцать дней. Январь, февраль, март, апрель, на круг, ну хоть двадцать пять дней... сегодня двенадцатое - еще двенадцать, а там вдвое выходит... Так ведь в пять минут всего... С вами одним сколько вот уж: что ж тут сделать можно?!
   - Да ведь ничего же вы и не делаете, стоит все,- огорченно, равнодушно отвечает Носилов.
   - Ну, не очень-то стоит: десять тысяч все-таки исходящих, да входящих... за день, до шести часов, голова в пивной котел вырастет.
   - Да кто говорит! Удивляться только можно, как у вас всех нервы выдерживают! Понимаете, лучшее же время уходит... я уже и письма перестал получать из дому: я каждый день, вот уже месяц, телеграфирую домой, что завтра выезжаю... Не знаю даже, что и делается там теперь...
   Очередь Ивана Николаевича к директору, потому что старший вышел.
   Старший бежит и на ходу решительно кричит Носилову:
   - Батюшка, завтра - сегодня секунды свободной нет!
   - Но завтра, Семен Павлович, будет?
   - Будет, будет,- доносится успокоительный голос старшего уже с верхней лестницы.
   Носилов провожает его глазами,- какая-то надежда, что завтра выпустят, и тоска.
   Он смотрит на часы: два часа. Ехать в город, купить еще по записке, что не куплено, да послать опять телеграмму домой.
  

III

  
   Шесть часов вечера. Последний свисток, и уже мчится из Петербурга поезд. Пестрая, разноцветная, нарядная дачная толпа: молодые франты, дамы во всевозможных шляпках. Потонул в этой толпе желто-зеленый чиновничий люд.
   Окна настежь в вагонах: ароматный теплый вечер смотрит в окна, и так легко дышит грудь среди зеленеющего простора полей.
   Носилов едет, уткнувшись уныло подбородком в окно, и смотрит, смотрит.
   Вот и Царское,- высыпала часть публики, остальные - большинство - умчались в Павловск.
   Носилов едет уже на извозчике, там извозчики старинного типа, которого уже нет в Петербурге, но жив он еще в Царском, и прыгает Носилов вместе с неуклюжими дрожками и кучером по тяжелой булыжной мостовой узких улиц Царского Села.
   В одной из этих улиц, "на даче", в пяти комнатах живет его сестра и зять, и незамужняя сестра, и шесть человек детей замужней сестры, и он же у них. Хотел в гостинице остановиться, но настояли, и должен был уступить. Неудобно и им и ему, но уж так заведено, да и все-таки меньше расходов... Но много расходов: и куда уходят только эти деньги? Вот идет какая-то девушка - энергичная фигура и смотрит прямо в глаза ему. Хорошее лицо! Не все ли равно ему, хорошее или нет: он женат, дети. Нет, интересно: оглянулся, и она оглянулась. Эх, домой бы уж скорее: от семьи совсем отвыкаешь... Какая невозможная мостовая... как жизнь интеллигента наших дней: крестьянину хоть плохо, да при своем деле он, какое ни на есть... Пробовал и он, Носилов, свое дело завести - не пошло. Какое дело теперь идет, да и для своего дела разве такое воспитание, такая подготовка нужны? Только и быть чиновником да двадцатого числа ждать. Господи, господи, когда ж они выпустят наконец?!
   - Дядя приехал, дядя приехал!!
   И веселая гурьба детей с десяти до трех лет бегут к нему навстречу. Они уже утомили его своим криком, и Носилов, подавляя раздражение, чувствуя, что надо же хоть веселый вид сделать этим жизнерадостным молодым побегам, добросовестно целуется со всеми ими и говорит, показывая на извозчика:
   - Там для вас.
   - Ну что, устал? - встречает старшая сестра,- хочешь, сейчас будем обедать,- Витя через полчаса будет.
   - Подождем, конечно.
   Младшая сестра бросила играть, целуется и спрашивает, стараясь быть равнодушной:
   - Ты один?
   Да, он ведь обещал привезти Струйского и совсем забыл!
   - Один, Струйского не застал, оставил записку, чтобы завтра приехал обедать.
   Носилов врет, чтобы не огорчить еще больше своей невнимательной забывчивостью.
   - Ну и отлично,- говорит благодушно старшая сестра, для которой все отлично,- когда едешь?
   - Опять завтра.
   И это оказывается отлично, и невозмутимое благодушие сестры передается брату.
   "Что ж, в самом деле,- думает он,- живут же люди, вон едят, и жизнь идет своим чередом: ничего такого уж худого нет".
   И он повеселевшим голосом говорит:
   - Какой вечер!
   - Идем в сад.
   - Смотри, мама!
   Молодая компания весело смущенно тащит пакеты.
   - Ну, уж этого не люблю: в другой раз, дети, от дяди не брать.
   Компания восторженно подхватывает:
   - Не брать!
   И старший подходит, обнимает за шею своего дядю и говорит наставительно ему:
   - Слышишь, не брать.
   - Ну хорошо, хорошо.
   - Смотри...
   Приехал и зять.
   Он тоже такой же чиновник, но центральный, на постоянном месте.
   Большой, черный, невозмутимый, с густым басом,
   - Ну что?
   - Опять до завтра.
   - Эх, батюшка, потверже с ними надо.
   - Не драться же...
   - Будут они водить: им что!
   - Ну, господа, обедать: тебе твои раки,- говорит сестра, обратись к брату,- тебе твой форшмак.
   Тут же на террасе обед - сытный, летний. После обеда старшая сестра спрашивает мужа:
   - Немножко заснешь?
   - А потом в Павловск, что ли? - соглашается муж.
   - Ну и отлично,- иди и ты,- советует она брату.
   - Так прилечь разве.
   - Что же сыграть тебе? - спрашивает молодая сестра брата и идет к роялю, а Владимир Петрович с хозяином уходят в спальную.
   - Дети, в сад - папа и дядя спать будут.
   Кажется, и дела никакого не было, а устал. Хорошо полежать после сытного обеда. Хорошо играет сестра: хорошая вещь музыка. Легкий сон охватывает незаметно. Еще слышна музыка, но где-то далеко-далеко: нежная, мелодичная, как звенящий ручей где-то там, где так много воздуха и жизни и радостей... Где, где это было? когда? Какие-то глаза смотрят... да, да, глаза...
   - Спят,- заглянула и тихо шепчет младшей сестре старшая.
   Та кивает головой, беззвучно встает, закрывает крышку рояля, и обе сестры осторожно выходят на террасу.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   Впервые - в газете "Самарский вестник", 1897, No 27, 2 февраля.
   Основу содержания этих набросков составляет действительный факт биографии автора. По возвращении (в середине 90-х годов) в Самарскую губернию с постройки Великого Сибирского пути Гарину удается убедить земство в необходимости строительства Самаро-Кротовской узкоколейной железной дороги (постройка эта описана им в очерках "В сутолоке провинциальной жизни"). Разрешение на постройку Гарину удалось получить с большим трудом, лишь после массы хлопот и волокиты в петербургских департаментах; рассказ об этом и является содержанием произведения.
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 376 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа