Главная » Книги

Елпатьевский Сергей Яковлевич - Мать

Елпатьевский Сергей Яковлевич - Мать



С. Елпатьевск³й

IX. Мать.

  
   С. Елпатьевск³й. Разсказы. Том 3. С.-Петербург. 1904.
  
   Ночь. У-у-у... плачетъ Даша, уткнувши голову въ подушку. Вотъ уже второй годъ каждую ночь въ одно и то же время она просыпается и начинаетъ выть страннымъ, жалобнымъ воемъ. Кто-то приходитъ къ ней по ночамъ, до того неимовѣрно страшный, что, когда пытаются узнать отъ нея днемъ, она блѣднѣетъ и дрожитъ и проситъ не спрашивать, потому что ей страшно вспоминать, страшно выговорить.. Уже взрослой, она разсказала мнѣ, что то была чумная дѣвка, которая приходила къ ней по ночамъ и тащила ее подъ камень. Я закрываюсь одѣяломъ, прячу голову подъ подушку, но этотъ однообразный, безъ повышен³й и понижен³й, глухой жалобный вой не уходитъ, я не могу спать, мнѣ дѣлается жутко. Я толкаю Дашу кулакомъ въ бокъ, такъ какъ изъ давняго опыта знаю, что отъ ласки она начинаетъ громче плакать. Средство дѣйствуетъ: Даша засыпаетъ, но скоро снова принимается выть своимъ жалобнымъ воемъ. Просыпается Митя, просыпается маленьк³й въ зыбкѣ, и оба начинаютъ плакать. Я хватаю Варьку за волосы, такъ какъ она говоритъ мнѣ что-то ужасно обидное и совсѣмъ не переносное для человѣка, проснувшагося среди ночи и не могущаго уснуть. Горница наполняется воплями, жалобными и отчаянными криками, несущимися изъ зыбки.
   - И что это за наказан³е! - съ отчаян³емъ въ голосѣ говоритъ мать.- Да перестанешь ли ты, Даша? Вотъ сейчасъ отшлепаю, чего ревешь...
   - Бо-оюсь, маменька! Какъ закрою глаза, такъ она и идетъ и та-ащитъ,- съ громкимъ взрывомъ плача отвѣчаетъ Даша.
   - Да кто идетъ, глупая? Кто тебя тащитъ? Видишь, я тутъ...
   Даша молчитъ и тихонько всхлипываетъ. Если мать не можетъ справиться съ нами, она кричитъ:
   - Отецъ!
   Тогда изъ-за перегородки показывается сонный отецъ. Онъ деретъ на скорую руку за волосы тѣхъ, кто подвернется, и, совершивши скорый и правый судъ, молча удаляется къ себѣ. Тогда мы всѣ, правые и виноватые, недавн³е враги, соединяемся въ одну обиженную сторону и горько ревемъ, а мать, забывши, что она же призвала отца водворять порядокъ, начинаетъ ласкать и утѣшать насъ и сердито бормочетъ по адресу отца:
   - Только и знаетъ за волосы драть... Крутогорская ухватка! Нѣтъ, чтобы словами разговорить...
   Мать забываетъ и то, что она не могла разговорить насъ словами и что сама же собиралась отшлепать, но ея дѣтей обидѣли, и ей жалко насъ.
   - Иди ко мнѣ, Дашенька!
   Даша проворно бѣжитъ къ материнской кровати и ныряетъ подъ старое лоскутчатое одѣяло, которое, кажется, могло укрыть всю нашу семью. Не помнящая зла Варька, успѣвшая, впрочемъ, въ свое время дать мнѣ сдачу, довѣрчиво прижимается ко мнѣ и засыпаетъ.
   Мать беретъ на руки Митю, недовольнаго приходомъ Даши и не желающаго лежать на кровати безъ матери, а босая нога ея мѣрно качаетъ зыбку, и сонный голосъ напѣваетъ:
   - А баю-баю-баю, не ложися на краю...
   Маленьк³й, должно быть, выспался, онъ очень доволенъ, что его качаютъ и одобрительно вторитъ изъ зыбки: "а-а-а". Если мать перестанетъ качать, онъ сердится и начинаетъ плакать, тогда просыпается Митя и тоже реветъ, а измучившаяся за день мать со слезами въ голосѣ говоритъ:
   - Да что же это, Господи Боже мой... Заснете ли?
   Глаза матери закрыты, голова безпомощно наклоняется то въ ту, то въ другую сторону, на рукахъ спитъ Митя, а нога мѣрно качаетъ зыбку. Тихо скрипитъ оцѣпъ, мигаетъ лампадка, а сонный нѣжный и всегда такой печальный голосъ тихо напѣваетъ съ кровати:
   - А баю-баю-баю...
   Скрипитъ оцѣпъ, качается зыбка...
   Кто тамъ въ этой зыбкѣ: Анюта, Гриша, Оля? Ихъ много было. Зачѣмъ-то приходили они въ м³ръ, бѣленьк³е и черненьк³е, мальчики и дѣвочки, они смотрѣли на Бож³й м³ръ сѣрыми, голубыми, темными глазками, смѣялись и плакали, различали горькое и сладкое, выговаривали "тятя" и "мама", ползали по полу голыми ножками и, схватившись ручонками за лавку, пробовали встать... А потомъ ложились въ бѣлые сосновые гробики, и ихъ уносили на наше темное кладбище.
   Дѣдушка Филиппъ насадилъ своими руками и, должно быть, по своему вкусу, однѣ елочки. Съ тѣхъ поръ выросли огромныя ели, и темнымъ лѣсомъ глядѣло между полей наше кладбище. Тихо было въ немъ, не прилеталъ соловей къ угрюмымъ елямъ, и только кукушка по веснамъ говорила оттуда людямъ о смертномъ часѣ.
   Выростали тамъ въ томъ углу, гдѣ лежали дѣдушки, маленьк³е холмики, заростали зеленой травой, забывались понемногу голубые, сѣрые и темные глазки...
   Только не закрывались раны въ сердцѣ материнскомъ.
   Урвется мать въ церковь,- не часто отъ дѣтей ходить удавалось,- на могилку зайдетъ, меня возьметъ.
   Пять могилокъ, пять маленькихъ холмиковъ, заросшихъ травой, изъ которой выглядываетъ бѣлая ромашка и розовый горошекъ, сгрудились кучкой рядышкомъ между покосившпмися и почернѣвшими крестами большихъ могилъ. Мать долго молится, стоитъ на колѣнахъ и припадаетъ лбомъ къ зеленымъ холмикамъ, а слезы тихо катятся по щекамъ, и беззвучно шевелятся губы.
   - Гришенька, золото ты мое... Оленька, умница ты моя расхорошая...- вырвется шопотъ, и забудется мать. Стоитъ и смотритъ на могилки, словно слушаетъ, какъ тамъ вверху тихимъ гуломъ шепчутъ ели...
   Я дергаю ее за платье, она долго не замѣчаетъ и потомъ опомнится.
   - И то домой пора...- Перекрестится еще разокъ, вздохнетъ глубоко и побредетъ домой, унылая-унылая, забывши про меня.
   А плакать-то некогда, горевать времени нѣтъ...
   Насъ семерыхъ обшить и накормить надо, а тамъ хозяйство, а тамъ новые дѣтск³е глазки ждутъ отъ матери улыбки, требуютъ ласки...
   И не всѣ матери такъ богаты, чтобы могли вволю наплакаться надъ умершимъ ребенкомъ...
   Помню, Гриша умеръ. Болѣзнь какая-то ходила по деревнямъ и подбирала много дѣтей,- и тѣхъ, что въ зыбкахъ качались, и тѣхъ, которыя ползали и ходить учились. Горѣлъ ребенокъ, красный дѣлался, а потомъ умиралъ. Докторовъ въ то время не было. Наѣзжалъ изрѣдка лѣкарь изъ города, но всѣ такъ и знали, что онъ насчетъ мертвыхъ тѣлъ, а живыхъ не касается и лѣчиться у него такъ же странно было бы, какъ идти вѣнчаться къ могильщику. Лѣчили богоявленской водой, малиной, липовымъ цвѣтомъ, а больше полагались на милость Бож³ю.
   Умеръ Гриша въ ночь подъ воскресенье, а въ воскресенье назначена была помочь,- лѣто выпало жаркое, рожь начинала сыпаться. Кухня, горница и даже сѣни были биткомъ набиты столами, за которыми обѣдали мужики и бабы. Гриша лежалъ въ задней клѣти, служившей кладовой, и я былъ приставленъ къ гробику отмахивать вѣточкой мухъ отъ Гришинаго личика и стеречь, чтобы не взошла кошка и не попортила Гришу, чего мать ужасно боялась. Сквозь отворенныя двери до меня доносилось гудѣнье мужскихъ и бабьихъ голосовъ, упрашиванья отца и матери,
   Въ кладовку входитъ мать, красная отъ жары и духоты, съ опухшими отъ слезъ глазами на усталомъ лицѣ. Она долго стоитъ, наклонившись надъ гробикомъ, катятся слезы изъ ея глазъ, и забываетъ она, что тамъ за столами гудятъ пятьдесятъ человѣкъ, которыхъ нужно обносить водкой и пивомъ, угощать кушаньями...
   - Болѣзный мой... Сердешный мой... Али я не жалѣла тебя?.. Али не ласкала, Гришенька? - падаютъ, какъ слезы, жалобныя слова въ сосновый гробикъ. И долго-долго говоритъ мать съ сосновымъ гробикомъ.
   Торопливо входитъ отецъ и останавливается, блѣдный и растерянный, и часто мигаетъ влажными вѣками, глубоко вздыхаетъ и крестится на образъ.
   - Надежда Михайловна! Наденька...- осторожно трогаетъ онъ мать за рукавъ.- Что ужъ дѣлать-то,- не воротишь... Божья воля, Царя небеснаго... Галдятъ мужики-то,- глухо говоритъ онъ.- Вотъ у насъ сколько ребятъ-то - объ нихъ подумать надо.
   Мать торопливо утираетъ слезы фартукомъ и идетъ за отцомъ.
   - Карпу Спиридоновичу поднеси, уважь...- шепчетъ въ дверяхъ отецъ.- Сама знаешь, какой онъ чивый...
   И я слышу, какъ мать говоритъ,- я знаю, она стоитъ со стаканомъ водки и кланяется.
   - Выкушайте, Карпъ Спиридоновичъ... Ужъ не обезсудьте, чѣмъ Богъ послалъ.
   - Много довольны, Надежда Михайловна...
   Мать снова упрашиваетъ. Долго и скучно тянутся безконечныя церемон³и.
   Шумъ и галдѣнье растутъ. Слышны тяжелыя шутки, взрывы смѣха.
   Мимо окна съ громкими, крикливыми пѣснями прошли кончивш³я обѣдъ бабы и дѣвки. Въ кладовку входитъ мать, она тяжело опускается на наваленные въ углу мѣшки и плачетъ горькими, безмолвными слезами.
   Отнесли Гришу на темное кладбище, и подъ высокой елью выросъ новый холмикъ.
   А вечеромъ разгорѣлась Даша, и потянулись долг³я, безсонныя ночи... Некогда Гришину могилку оправить, некогда поплакать надъ нимъ...
   Все не изсякаетъ велик³й источникъ материнской любви и жалости. Своего горя нѣтъ чуж³я слезы рядомъ льются. Придетъ къ матери баба и начнетъ жаловаться:
   - Пожалѣй ты меня, Михайловна! Разговори ты меня какими-нибудь словами, радѣльница ты моя... Все Ларивонушка чудится. Придетъ будто ночью, да обниметъ, да какъ за-а-аплачетъ!..
   Никогда моей матери не скучно говорить о дѣтяхъ. И примется она жалѣть бабу.
   - Какъ не горько, Оринушка!.. Сама знаю, помретъ ребеночекъ - словно у тебя тѣла кусокъ оторвутъ. И все думаешь,- не сберегла, мало жалѣла...
   Пожалѣетъ мать, разговоритъ ласковыми словами, иной разъ и поплачетъ вмѣстѣ. И отлегнетъ у бабы на сердцѣ, и уйдетъ она, умиротворенная чужой лаской и жалостью.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   А между тѣмъ, такъ много радости и веселья было въ сердцѣ матери... И ни горе, котораго такъ много испытала она, ни тяжелый, суровый гнетъ бабушки и нашего крутогорскаго дома съ его нравами и традиц³ями не могли потушить того свѣтлаго и яснаго, что лежало въ ней. Нужно было только, чтобы мы были здоровы, и чтобы въ домѣ не случилось бѣды,- тогда бывали веселые дни, которые я помню, какъ праздникъ.
   Лицо матери с³яло, глаза искрились веселымъ и насмѣшливымъ огонькомъ и губы смѣялись, и прыгала на щекѣ темная родинка, которую мы, дѣти, почему-то ужасно любили. Тогда въ чинномъ крутогорскомъ домѣ поднимался бунтъ. Мы облѣпляли мать, и она цѣловала насъ безъ конца - и въ губы, и въ. щеки, и въ волосы,- мы такъ любили эти поцѣлуи, и хохотъ раздавался изъ горницы. Она устраивала жмурки и "гулючки", сама находила укромные уголки и прятала насъ, и бѣгала, какъ молоденькая, и смѣялась, и говорила веселыя прибаутки. Уставш³е, мы садились около нея на кровати, и она разсказывала намъ про свою сторону.
   Это были удивительныя мѣста, совсѣмъ не похож³я на нашу крутогорскую сторону. Тамъ росла пшеница, изъ которой пекли намъ папушники, и пшено, изъ котораго варилась наша любимая пшенная каша; тамъ на десятки верстъ тянулись поля безъ болотъ и лѣсовъ, тамъ росли кленъ и ясень, и родились груша и сливы, и арбузы, о которыхъ мы только и слышали отъ матери; тамъ, очевидно, было очень хорошо,- судя по тому, какъ оживлялась мать при этихъ разсказахъ. Разсказывала мать, какъ люди живутъ въ городахъ, и какъ дѣвушкой жила она у своего брата - учителя семинар³и, гдѣ и познакомилась съ моимъ отцомъ.
   Небольшого роста, съ тоненькой, худенькой моложавой фигурой и милымъ, ласковымъ лицомъ,- вся нѣжная и свѣтлая,- мать такъ не подходила къ крутогорскому дому. Она любила все то, что осуждалось у насъ,- любила бѣлый хлѣбъ и чай, который начали пить съ появлен³емъ ея въ домѣ, любила рядить дѣтей, любила ихъ поцѣлуи, смѣхъ и шалости, была непочтительна къ памяти дѣдушекъ.
   Должно быть, оттуда, изъ тѣхъ свѣтлыхъ мѣстъ, отъ тѣхъ свѣтлыхъ людей принесла мать свою ясную, ненапуганную душу, свои вкусы и привычки, и свои мнѣн³я - все то, чѣмъ она такъ рѣзко отличалась отъ крутогорскаго строя.
   Растужится отецъ своими страхами, своимъ вѣчнымъ предчувств³емъ бѣдъ и начнетъ говорить съ матерью.
   - Да полно, Тимоѳей Лукьянычъ...- начнетъ убѣждать его мать.- Самъ ты себя пугаешь. Ну, что тебѣ благочинный сдѣлать можетъ? По службѣ ты исправный, голосъ у тебя - хоть бы и въ городъ, виномъ не зашибаешься - всѣмъ ты правъ. Да хоть бы и генеральшу взять,- вотъ ты все: напишетъ... Ну, напишетъ, а ты къ арх³ерею,- вретъ, молъ, она, дура,- заставьте прослужить при себѣ.
   - Больно ты на языкъ-то востра... приди-ка къ арх³ерею съ этимъ,- въ монастырь на покаян³е и упятятъ...
   Глаза у матери дѣлаются злые, и негодован³е слышится въ ея голосѣ.
   - Дали людямъ этакую волю... Какая-нибудь, прости Господи... Либо нашего Созонта взять, пьянчужка, затычка кабацкая... Надъ людьми куражатся...
   Отецъ машетъ руками и испуганнымъ голосомъ говоритъ:
   - Помолчи ты, Христа ради... Пройдетъ кто мимо окна, да доведетъ въ уши.
   Но мать все разгорается, все злѣе становятся ея глаза, и больше злобы и негодован³я слышится въ ея голосѣ.
   - И пускай доведутъ... Я и царю скажу. Да погоди, не долго имъ надъ людьми-то измываться, сократятъ ихъ...
   И, несмотря на пугающ³я его дерзк³я рѣчи матери, отецъ становится веселѣе и начинаетъ улыбаться и шутливо говоритъ:
   - Тебя бы въ благочинные, мать...
   Хотя кромѣ дѣтей мать почти все предоставляла бабушкѣ, тѣмъ не менѣе, въ домъ постепенно входило все новое и новое, противъ чего возмущалась бабушка,- и новые наряды, и новые вкусы, и новыя привычки...

Другие авторы
  • Скворцов Иван Васильевич
  • Розен Егор Федорович
  • Андерсен Ганс Христиан
  • Будищев Алексей Николаевич
  • Оболенский Леонид Евгеньевич
  • Ротчев Александр Гаврилович
  • Соймонов Федор Иванович
  • Клейст Эвальд Христиан
  • Ткачев Петр Никитич
  • Эрберг Константин
  • Другие произведения
  • Струговщиков Александр Николаевич - Струговщиков А. Н.: Биографическая справка
  • Боткин Василий Петрович - Боткин В. П.: Биографическая справка
  • Веселовский Алексей Николаевич - Алексей Веселовский: биографическая справка
  • Зозуля Ефим Давидович - Уголек
  • Шевырев Степан Петрович - Стихотворения
  • Льдов Константин - Вильгельм Буш. Духовое ружье
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Тайны
  • Княжнин Яков Борисович - Несчастье от кареты
  • Невежин Петр Михайлович - Вторая молодость
  • Блок Александр Александрович - Из объяснительной записки для Художественного театра
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 410 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа