Главная » Книги

Достоевский Михаил Михайлович - Воробей

Лесков Николай Семенович - Совместители


1 2 3


Лесков Н. С.

СОВМЕСТИТЕЛИ

Буколическая повесть на исторической канве

   -----------------
   Лесков Н. С. Собрание сочинений в 12 т.
   М., Правда, 1989;
   Том 7, с. 248-277.
   Origin: Библиотека Якова Кротова
   www.krotov.info
   -----------------

  Род сей ничем же изимается.

  
  
  Совместительство у нас есть очень старое и очень важное зло. Даже когда по существу как будто ничему не мешает, оно все-таки составляет зло, - говорил некоторый знатный и правдивый человек и при этом рассказал следующий, по моему мнению, небезынтересный анекдотический случай из старого времени. - Дело идет о бывшем министре финансов, известном графе Канкрине. Я записал этот рассказ под свежим впечатлением, прямо со слов рассказчика, и так его здесь и передам, почти теми же словами, как слышал.
  
  
  ГЛАВА ПЕРВАЯ
  
  
  Граф Канкрин был деловит и умен, но любил поволочиться. Тогда было, впрочем, такое время, что все волочились. Даже впоследствии это перешло как бы в предание по финансовому ведомству, и покойный Вронченко тоже был превеликий ухаживатель: только в этом игры и любезности той не было, как в Канкрине [Граф Егор Францович Канкрин род. 1774 г., состоял генерал-интендантом в 1812 г., а с 1823 года министром финансов. Умер в 1846 г. Был отличный финансист и известен также как писатель; писал на немецком языке. (Прим. Лескова.)]. Такое господствовало настроение: жизнь играла у гробового входа.
  
  И те, кому волокитство уже ни на что не нужно было, и они все-таки старались не отставать от сверстников.
  
  Если не для чего-нибудь, то хоть для порядка или приличия, все имели дам на попечении. В самой большой моде были танцорки или цыганки, но иногда и другие особы соответственного значения. И притом никто почти не скрывал свои грешки, а нередко даже желали их огласки. Это давало случай в обществе подшучивать над "старыми грешниками". О них рассказывали разные смешные анекдоты, а это делало грешникам известность и рекомендовало их как добрых и забавных вье-гарсонов.
  
  Случалось, что имя грешника вспоминалось с какою-нибудь веселою шуткою при таких лицах, что это воспомянутому было полезно, и этим дорожили и умели обращать себе в выгоду.
  
  Были даже такие старички, которые сами про себя нарочно сочиняли смешные любовные историйки и доходили в этом до замечательной виртуозности. Позднейшие критики, не знавшие хорошо действительности прошлой жизни, приписали нигилистической поре стремление "пить втроем утренний чай"; но это несправедливо. Все это было известно гораздо раньше появления нигилистов и производилось гораздо крупнее, но только тогда на это был другой взгляд, и "чай втроем" не получал тенденциозных истолкований.
  
  А что старички в то время очень, очень шалили и что грешки их забавляли общество - это вы можете видеть по театральному репертуару. Тогда нередко так с кого-нибудь прямиком и писали пьесы. Например, "Новички в любви", или "Его превосходительство, или Средство нравиться" - это все с натуры. Теперь всех этих пьес уже и названий не припомнишь, а тогда, бывало, выведенных лиц по именам в театре называли и смеялись. Многие актеры, особенно Мартынов, бывало, нарочно гримировались и копировали на сцене того, в кого метили. Был даже один такой случай, что некто, имевший желание о себе напомнить, сам избрал для этого театр и сам приезжал к Мартынову с просьбою: "нельзя ли так представить, чтобы его лицо узнали". Мартынов над этим просителем подсмеялся: он ему не отказал, но что-то такое как-то прикрасил по-своему и чуть-чуть не повредил почтенному человеку. Впрочем, дело обошлось, и тот возобновил себя у кого желал в памяти и получил солидную должность.
  
  В министерстве финансов тогда собралась компания очень больших волокит, и сам министр считался в этой компании не последним. Любовных грешков у графа Канкрина, как у очень умного человека, с очень живою фантазией, было много, но к той поре, когда подошел комический случай, о котором теперь наступает рассказ, граф уже был в упадке телесных сил и не совсем охотно, а более для одного приличия вел знакомство с некоторой барынькой полуинтендантского происхождения.
  
  Среди интендантов граф Канкрин был очень известен по его прежней службе, а может быть и по его прежней старательности в ухаживаниях за смазливыми дамочками, или, как он их называл, "жоли-мордочками". Это совсем не то, что Тургенев называет в своих письмах мордемондии. "Мордемондии" - это начитанная противность, а "жоли-мордочки" - это была прелесть.
  
  Притом, я не знаю, как это кажется вам, а я в этом названии слышу что-то веселое, молодое и беззаботное, и в слове "жоли-мордочка" не вижу ничего ни грубого, ни обидного для прекрасного пола.
  
  В оное былое время, когда граф интендантствовал, "жоли-мордочки" его сильно занимали и немало ему стоили; но в ту пору, до которой доходит мой рассказ, он уже только "соблюдал приличия круга" и потому стал и расчетлив и ленив в оказательствах своего внимания даме.
  
  А состоявшая в это время при нем "жоли-мордочка" была, как на трех, особа с некоторым образованием и очень живого характера: она требовала внимания, сердилась, капризничала, делала ему сцены и вообще хотела, чтобы он ею занимался и как-нибудь ее развлекал. Граф же был и стар и очень занят, да и по положению своему он не мог удовлетворять эти требования. А потому, поступая в духе времени, он очень желал, чтобы часть забот о развлечении молоденькой особы понес кто-нибудь другой. Это тогда не только допускалось, но даже и патронировалось. Одно лишь было в условиях этикета, чтобы совместитель был человек с тактом и не ронял значения главенствующего лица или патрона.
  
  Таким дамам позволяли появляться с их адъютантами, где можно, в общественных местах, и это никому не вредило, потому что от этого шел хороший говор: "Вот-де князь NN надувает графа ZZ". А совсем никакого надувательства ни с чьей стороны и не было - все было с общего согласия, но только через хорошего "атташе" больше прославлялось имя патрона. Старичок, бывало, заедет утром, чашку кофе или шоколада выпьет и уедет и денег пачку оставит, а после визита приезжает совместитель, и идет счастливое препровождение времени.
  
  Но нынешняя "жоли-мордочка" графа была капризница и дикарка: она ни с кем не знакомилась и тем ужасно обременяла графа беспрерывными претензиями.
  
  Он хотел отношений более удобных, а она скучала и совсем другое пела.
  
  - Я, - говорит, - так, без участия сердца, жить не могу - я понимаю только одни серьезные отношения.
  
  Граф ей несколько раз представлял, что ему невозможно сидеть у нее и оказывать "участие сердца", а она говорила:
  
  - Нет, вы должны. Пойдем погуляем; я вам что-нибудь почитаю или поиграю.
  
  Ни за что не хотела понять, что ему, как министру, это неудобно. Он и озаботился помирить ее требования как-нибудь иначе и сделал в этом направлении очень находчивый и смелый шаг; но только с хлопотами его вышел пресмешной казус.
  
  
  ГЛАВА ВТОРАЯ
  
  
  Граф жил летом в Лесном, который тогда считался очень хорошим дачным местом. Канкрин сам ведь и положил начало здешнему заселению и всегда Лесному покровительствовал.
  
  Оттого, может быть, здесь и после долго жили директоры из министерства финансов, но только это уж не то. Славы Лесного они не поддержали - она пала невозвратно. Даму свою Канкрин поместил от себя в сторонке, именно в Новой Деревне, где тогда тоже было еще довольно чистенько и прилично. На здешних дачах помещалось большинство нежных особ, имевших именитых попечителей. Дачи этих дам, бывало, заметны, и опытный глаз сейчас их узнавал по хорошим, густым занавескам и по тому, что из них чаще всего слышалось пение куплетов:
  
  
  "В вас, конечно, нет дурного,
  
  Только, - право не в упрек,
  
  - Нет ли где-нибудь седого?"
  
  - "Что-с?"
  
   а хор отвечает:
  
  
  Водится грешок!
  
  Водится грешок!
  
  
  Весело, очень весело жилося! И куда только все это ушло и куда миновалося с усилением разночинца!..
  
  Как пошли петь под бряцание: "Ты душа ль моя, красна девица! Ты звезда ль моя ненаглядная", - так игривый куплет из комнатного пения и вывелся.
  
  "Всякой вещи свое время под солнцем" - даже и куплету.
  
  Так пройдет и оперетка, с которою нынче напрасно борются.
  
  Все пройдет когда-нибудь в свое время.
  
  Канкрин посещал свою пустынницу всегда верхом и всегда без провожатого; но серьезный служебный недосуг мешал ему делать эти посещения так часто, как желала его неудобная, по серьезности своих требований, "жоли-мордочка". И выходило у них худо: та скучала и капризничала, а он, будучи обременен государственными вопросами и литературой, никак не мог угодить ей. Сцены она умела делать такие, что граф даже стал бояться один к ней ездить.
  
  Рядом же с дачей графа Канкрина в Лесном в это лето поселился молодой, умный, прекрасно образованный и очень в свое время красивый гвардейский кавалерист П. Н. К-шин. Он был из дворян нашей Орловской губернии, и я знал его отца и весь род этих К-шиных: все были преумны и прекрасивы, этакие бравые, рослые, черноглазые, - просто молодцы.
  
  Этот интересный сосед графа, несмотря на свои молодые годы и на военное звание, с представлением о котором у нас соединяется понятие о склонности к развеселому житью, вел жизнь самую уединенную - он все домоседничал и читал книги или играл на скрипке.
  
  Игра на скрипке и обратила на него внимание графа, который тоже был музыкант, и притом очень неплохой музыкант. Граф играл на скрипке в темной комнате, примыкавшей к его кабинету, который был тоже полутемен, потому что окна его были заслонены деревьями и кроме того заставлены рамками, на которых была натянута темно-зеленая марли.
  
  Офицер заиграет, а граф положит перо и слушает и, заинтересовавшись им, спрашивает один раз у своего латыша-камердинера:
  
  - Кто это, братец, возле нас так хорошо играет?
  
  Тот отвечает:
  
  - Офицер какой-то, ваше сиятельство.
  
  - Да кто же он такой - он какого полка?
  
  Камердинер говорит:
  
  - Я не знаю.
  
  - Ну так я тебе приказываю: разузнай и доложи мне.
  
  Камердинер все разузнал и вечером, когда стал раздевать графа, докладывает ему, что сосед их - молодой одинокий офицер самого щегольского кавалерийского полка, человек очень достаточный, а живет скромно. Графу это понравилось. Молодой человек и военный, если он все сидит дома да читает, то непременно, должно быть, он человек интересный и нравственный. Ветреник или гуляка не выдержал бы, он бы все бегал да на глазах мотался. У графа что-то на сон грядущий и замелькало в мечтах, а утром, только что граф просыпается, - офицер уже на самой тонкой струне выводит какую-то самую забористую паганиниевскую нотку.
  
  "Ишь, однако, какой он досужий, этот офицерик!" - подумал граф, и ему захотелось посмотреть на соседа. А тот как раз подошел и стал со скрипкою у окна.
  
  Камердинер говорит:
  
  - Извольте, ваше сиятельство, смотреть: господин офицерик весь теперь в виду вашем.
  
  Граф взглянул и отвечает камердинеру:
  
  - Ты, братец, дурак. Разве это "офицерик"? Это целый офицер, да еще, пожалуй, даже офицерище!
  
  И графу захотелось с этим соседом познакомиться.
  
  На следующий же день, когда молодой офицер возвращался с купанья и проходил мимо ограды сада графа Канкрина, тот стоял у своей решетки и заговорил с ним.
  
  - Извините меня, поручик, - это вы так хорошо играете на скрипке?
  
  - Да, я играю, ваше сиятельство. Не смею думать, чтобы я играл хорошо, но прошу у вас извинения, если беспокою вас моею игрою. Я, впрочем, старался узнать время, когда я могу не нарушать вашего покоя.
  
  - О нет, нет, нисколько. Сделайте милость, играйте! Я сам играю и прошу вас покорно - познакомимтесь. И у жены моей тоже собираются Klimperei [Здесь: побренчать (нем.).]. Приходите ко мне запросто, по-соседски, и мы с вами вместе поиграем.
  
  Молодой человек поклонился, а граф указал часы, когда его удобно посещать запросто, "по-соседски", и они расстались.
  
  Кавалерист поблагодарил графа и очень умно воспользовался его приглашением. Он пришел к графу не очень скоро и не чересчур долго, а как того требовали вежливость и уважение к лицу Канкрина, человека действительно замечательного - и по уму, и по деятельности, и по таланту.
  
  В два визита молодой, умный поручик чрезвычайно расположил к себе министра. Граф с удовольствием любовался прекрасным молодым человеком и втайне возымел на него свой план. Офицер ему казался как раз таким человеком, с которым он мог завоевать себе - если не область мира, то некоторую долю весьма желательного покоя. Короче и проще говоря, граф был уверен, что его беспокойная дама с серьезными взглядами и требованиями непременно этим молодым человеком заинтересуется. Стоит лишь их познакомить - и они станут вместе читать и разыгрывать дуэты, а ему, старичку, будет отдых. И вот, когда офицер еще раз навестил Канкрина, министр и сказал ему:
  
  - Ах, поручик, какой сегодня хороший день. Мне совсем не хочется сидеть дома и читать мои скучные бумаги. Я бы с большим удовольствием проехался верхом, а от вас зависит сделать мне эту прогулку еще приятнее.
  
  Тот говорит:
  
  - Я к вашим услугам, - но только спрашивает, каким образом он может увеличить это удовольствие.
  
  - А вот, - отвечает граф, - прикажите-ка, чтобы вам оседлали вашу лошадь да привели ее сюда, и поедемте вместе.
  
  Офицер с удовольствием согласился. Приказание было немедленно отдано и исполнено: верховые лошади подведены к крыльцу, и граф с молодым человеком сели и поехали.
  
  День был действительно прекрасный, располагающий человека хорошо себя чувствовать и весело болтать.
  
  Канкрин был в своем обыкновенном, длиннополом военном сюртуке с красным воротником, в больших темных очках с боковыми зелеными стеклами и в галошах, которые он носил во всякую погоду и часто не снимал их даже в комнате. На голове граф имел военную фуражку с большим козырьком, который отенял все его лицо. Он вообще одевался чудаком и, несмотря на тогдашнюю строгость в отношении военной формы, позволял себе очень большие отступления и льготы. Государь этого как бы не замечал, а прочие и не смели замечать.
  
  Всадники ехали довольно долго молча, но, несмотря на это молчание, видно было, что граф чувствует себя очень в духе. Он не раз улыбался и весело поглядывал на своего спутника, а потом, у одного поворота вправо к тогдашней опушке леса, остановил лошадь и сказал:
  
  - А знаете ли что, поручик: не заедем ли мы с вами к одной прехорошенькой дамочке.
  
  Молодой человек немного сконфузился от этой неожиданности и проговорил, что он не знает - ловко ли это будет с его стороны приехать незваным в незнакомый дом.
  
  - О, не беспокойтесь, - отвечал граф. - Вы уже во всем в этом положитесь на меня. Я, конечно, знаю, куда вас приглашаю. Это, я вам скажу, премилая молодая особа, и держит себя совсем без глупых церемоний. Мы с нею давно друзья и вы, я уверен, непременно захотите с нею подружиться. Она довольно умна и прехорошенькая. По своим семейным обстоятельствам она живет совершенно одна - монастыркой и очень часто скучает. Это ее единственный, можно сказать, недостаток. Мы приедем очень кстати, и вы увидите, как она мило нам обрадуется и встретит нас a bras-ouverts [с распростертыми объятиями (франц.)].
  
  - В таком случае я в вашем распоряжении, - отвечал офицер.
  
  - Ну вот и прекрасно! - воскликнул граф. - А эта милая дама и живет отсюда очень недалеко - в Новой Деревне, и дача ее как раз с этой стороны. Мы подъедем к ее домику так, что нас решительно никто и не заметит. И она будет удивлена и обрадована, потому что я только вчера ее навещал, и она затомила меня жалобами на тоску одиночества. Вот мы и явимся ее веселить. Теперь пустим коней рысью и через четверть часа будем уже пить шоколад, сваренный самыми бесподобными ручками.
  
  Офицер молча поклонился.
  
  - Да, да, - продолжал Канкрин. - Вы не думайте, что это одни слова. Таких других ручек не скоро отыщете. Лавальер дорого дала бы, чтобы иметь такие ручки, потому что их-то ей и недоставало, но у этой госпожи ни в чем нет недостатка. Ну, давайте поводья, и мы сейчас будем там.
  
  Поводья даны, и путники приехали так скоро, как обещал Канкрин. И другое его соображение тоже оказалось верно: при приближении их к дачке, обитаемой прелестною дамою, их действительно никто не заметил. На маленьком дворике была тишина - только чьи-то пестренькие цесарские куры похаживали и делали свойственные им фальшивые движения головами из стороны в сторону - точно они на кого-то кивали. Разрисованные сторы с пастушками и деревьями были опущены донизу, и из-за одной из них выглядывала морда сытого рыжего кота, но сама милая пустынница была нигде не заметна и не спешила a bras-ouverts навстречу графу.
  
  
  ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  
  
  Через минуту приезд гостей был, однако, замечен и произвел смятение в маленьком домике. Владетельная обитательница дачи не показалась, а ее служанка взглянула в окно и тотчас же быстро снова исчезла. Запертую изнутри дверь открыли не совсем скоро, и вышедшая навстречу гостям девушка заговорила второпях, что "барышня" нездорова, а она оберегала ее, чтоб было тихо, и сама заснула.
  
  Граф спросил:
  
  - Чем Марья Степановна нездорова?
  
  - Зубки у них болят - всю ночь не спали.
  
  - А-а, зубки! Надо заговорить ее зубки.
  
  Канкрин входил в комнаты, громко стуча своими галошами, а его спутник следовал молодой, легкой поступью за ним.
  
  Горничная еще больше обеспокоилась и стала говорить:
  
  - Осмелюсь доложить... Они сейчас выйдут, я им уже сказала, что вы пожаловали, и они одевают распашонку.
  
  Образование тогда еще было распределено так неровно, что многие горничные не употребляли иностранное слово "пеньюар", а называли по-русски "распашонка".
  
  - Ну, так мы подождем, пока она оденется, - отвечал граф и не пошел далее, а спокойно сел на широком оттомане и пригласил сесть офицера: - Садитесь, поручик. Не стесняйтесь, - я вас уверяю, что мы будем хорошо приняты.
  
  Он понизил голос и, наклонясь к уху собеседника, добавил:
  
  - Она немножко с душком - как и все хорошенькие женщины, - но это ровно ничего не значит: миленьким женщинам все простить можно. Притом же надо иметь снисхождение к ее положению. Как хотите, а оно немножко неправильно и уязвляет ее самолюбие. Конечно, она ни в чем не нуждается, но это все не то, что она намечала в своих мечтаниях. Она дочь почтенного человека и образована, притом мечтательна. Она прекрасно умеет рассказать свою историю и, верно, когда-нибудь вам ее расскажет. О, она преинтересная и любит "участие сердца".
  
  И граф сообщил кое-что о странностях живого и смелого характера Марьи Степановны. Она жила в фаворе и на свободе у отца, потом в имении у бабушки, отчаянно ездит верхом, как наездница, стреляет с седла и прекрасно играет на биллиарде. В ней есть немножко дикарки. Петербург ей в тягость, особенно как она здесь лишена живого сообщества равных ей людей - и ужасно скучает.
  
  - Но вы понимаете, - продолжал граф, - что, после утомления однообразием характеров наших светских "кавалер-дам", этакое живое существо - оно, черт возьми, шевелит, оно волнует и встряхивает своею кипучей натурой.
  
  А Марья Степановна все-таки еще не показывалась.
  
  Граф устал говорить, тем более что спутник его ничего ему не возражал, а только молча с ним соглашался и обводил глазами квартиру прелестной дамы в фальшивом положении. Как большинство всех дачных построек, это был животрепещущий домик с дощатыми переборками, оклеенными бумагой и выкрашенными клеевою краскою.
  
  Набивные бумажные обои тогда еще только начинали входить в употребление в городских домах, а дачные домики внутри раскрашивали и потолки их расписывали цветами и амурами.
  
  Это тогда дешевле стоило и, по правде сказать, выходило недурно.
  
  Убранство комнат было не бедное, но и не богатое, но какое-то особенное, как бы, например, походное или вообще полковое; точно как будто здесь жила не молоденькая красивая женщина, а, например, эскадронный командир, у которого лихость и отвага соединялись с некоторым вкусом и любовью к изящному. Неплохие ковры, неплохие занавесы, диваны, фортепиано и цитра, но больше всего ковров. Все, где только можно повесить ковер, там покрыто и занавешено коврами. Огромный же персидский ковер закрывает от потолка до полу и всю дверь в спальню, где теперь за перегородкой одевается Марья Степановна.
  
  А оттуда все-таки еще ни слуха ни духа.
  
  - Однако долго она что-то надевает свою распашонку! - заметил граф и громко позвал по-русски:
  
  - Марья Степановна!
  
  Очень приятный грудной контральт отозвался из-за стенки:
  
  - Сейчас.
  
  - А когда же вы кончите свои Klimperei? мы уже устали вас ждать.
  
  - Тем лучше.
  
  - Да, но если вы скоро не выйдете, то я буду так дерзок, что пойду к вам.
  
  - Вы этого не смеете. Впрочем, я сейчас, сейчас выйду.
  
  - Все пукольки, пукольки, - пошутил граф.
  
  Офицер приподнялся с дивана и начал рассматривать приставленную в углу комнаты доску, на которой был наклеен белый картон с расчерченными на нем кругами и со многими следами попавших сюда пулек.
  
  - Это вот наша Диана изволит стрелять, - сказал граф.
  
  - Довольно меткие выстрелы.
  
  - Да, но ведь это не дозволено в жилом месте, и я уже из-за нее имел по этому поводу объяснения... Но, однако...
  
  Граф сделал нетерпеливое движение и добавил:
  
  - Этот прекрасный стрелок нынче так долго медлит, что я позволю себе сделать атаку.
  
  И граф только что приподнялся с дивана, чтобы постучать в двери, как завешивавший дверь ковер отодвинулся, и в его полутемном отвороте появилась красивая Марья Степановна. Она в самом деле была очень хороша - хотя немножко полновата. Рост у нее был небольшой, но хороший, и притом удивительное античное телосложение, а лицо несколько смугловатое, с замечательным тонким очертанием, напоминающим новогреческий тип. Это прелестное лицо очень знали в Петербурге, и Марья Степановна впоследствии еще покрушила много сердец и голов, так как с этого случая, о котором я теперь рассказываю, только началась ее настоящая карьера. Впоследствии из нее вышел такой на все руки боец и делец, через которого обделывались самые невозможные дела. Но мы, однако, не будем предупреждать события.
  
  Граф подал Марье Степановне руку, а другою рукою поддержал ее за затылок под головку и поцеловал ее в лоб, который та подставила графу как истая леди.
  
  Затем он представил хозяйке гостя, а тому сказал:
  
  - Марья Степановна - мой друг: ее друзья - мои друзья, а врагов у нас с нею нет.
  
  Марья Степановна ласково протянула гостю руку, а в сторону графа отвечала:
  
  - Что до меня, то это не так: у меня враги есть и впредь очень быть могут, но я их никогда не замечаю.
  
  Между тем, хотя она держала себя и очень самоуверенно и смело, но в ее лице, фигуре и в довольно хороших, но несколько нервных движениях было что-то немножко вульгарное и немножко тревожное, но тревожное, так сказать, "с предусмотрением" на всякий возможный случай. Она держалась прекрасно и говорила бойко и умно, не стесняясь своей очень очевидной роли, - что непременно стала бы делать женщина менее сообразительная; но только ей все-таки было не по себе, и она прибегла к общеармейскому средству: она пожаловалась на нездоровье, причем впала в довольно заметную ошибку: девушка ее говорила о зубной боли, а сама Марья Степановна возроптала на несносную мигрень.
  
  Граф заметил ей это и рассмеялся, а она рассердилась и запальчиво ответила:
  
  - Не все ли это равно.
  
  - Ну, не совсем все равно.
  
  - Совершенно равно: когда сильно болят зубы, тогда все болит. Не правда ли? - обратилась она к офицеру.
  
  Тот согласился с шутливым поклоном.
  
  - Вы очень милы, - отвечала она и снова обвела комнату взглядом, в котором читалось ее желание, чтобы визит посетителей сошел как можно короче. Когда же граф сказал ей, что они только выпьют у нее чашку шоколада и сейчас же уедут, то она просияла и, забыв роль больной, живо вышла из комнаты отдать приказания служанке, а граф в это время спросил своего спутника:
  
  - Какова-с?
  
  - Эта дама очень красива.
  
  - Да, это лицо сотворено для художника - и она позировала перед Майковым. Приятный художник. Я его знал еще в двенадцатом году, когда он был офицером. Очень нежно пишет. Государь любит его кисть. У меня есть несколько головок Марьи Степановны, но тут у нее у самой есть с нее этюд, где видно больше, чем одна головка... Это ничего, что она полна. Майков был ею очарован. Говорят, будто он религиозен, - я этого не знаю, но он в беззастенчивом роде пишет прелестно. Вы видали его произведения в этом роде?
  
  - Нет, - я о них только слышал.
  
  - Ну, так вы сейчас это можете видеть: давайте вашу руку и идите за мною.
  
  И Канкрин почти втянул офицера за собою в спальню красавицы, где над газированным уборным столом висел довольно большой, драпированный бархатом, портрет Марьи Степановны. Портрет действительно был хорошо написан, известными нежными майковскими лассировками и с большою классическою открытостию, дозволявшею любоваться и формами и живым и сочным колоритом прелестного женского тела. Картина была вполне мастерская и вполне достойная живой красоты, которую она воспроизводила. Но майковские лассировки были очень нежны, а офицер был от природы сильно близорук и, чтобы рассмотреть картину, должен был стать к ней очень близко. Канкрин его сам к этому и подвинул, подведя вплотную к пышно убранному кисеею туалетному столику.
  
  Тут и случилось самое неожиданное происшествие: офицер не заметил, как он запутался шпорами или саблей в легкие оборки кисейной отделки туалетного стола, а когда он нагнулся, чтобы поправить свою неловкость, то сделал другую, еще большую. Желая освободить себя из волн кисеи, он приподнял полу чехла и остолбенел: глазам его, как равно и глазам графа, представились под столом две неизвестно кому принадлежащие ноги в мужских сапогах и две руки, которые обхватывали эти ноги, чтобы удержать их в их неестественном компакте.
  
  
  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
  
  
  Молодой офицер был преисполнен жесточайшею на себя досадою за свою неловкость, и в то же время ему разом хотелось смеяться, и было жаль и этой дамы, и графа, и того неизвестного счастливца, кому принадлежали обретенные ноги.
  
  Но положение сделалось еще труднее, когда офицер оглянулся и увидал, что сама Марья Степановна успела возвратиться и стояла тут же, на пороге открытой двери.
  
  "Вот, черт возьми, положение!" - подумал он, и в его голове вдруг промелькнуло, как такие вещи разыгрываются у людей той или другой нации и того или другого круга, но ведь это все здесь не годится... Ведь это Канкрин! Он должен быть умен везде, во всяком положении, и если в данном досадном и смешном случае Марье Степановне предстояла задача показать присутствие духа, более чем нужно на седле и с ружьем в руках, то и он должен явить собою пример благоразумия!
  
  Между тем картина не могла оставаться немою, - и граф был, очевидно, того же самого мнения.
  
  Видя всеобщее удручение немою сценою, граф, нимало не теряя своего спокойного самообладания, нагнулся к задрапированному столу, из-под которого торчали ноги, и приветливо позвал:
  
  - Милостивый государь!
  
  Ответа не было.
  
  - Молодой человек! - повторил граф.
  
  Ноги слегка вздрогнули.
  
  - Mon enfant [Дитя мое (франц.)], - обратился граф к Марье Степановне, - не можете ли вы мне сказать, как зовут этого странного молодого человека?
  
  - Его зовут Иван Павлович, - отвечала покраснев, но с задором в голосе хозяйка [Имена героя и героини я ставлю не настоящие и фамилии их не обозначаю. От этого изображение эпохи и нравов, надеюсь, ничего не теряет. (Прим. Лескова.)].
  
  - Прекрасная вещь, но как жаль, что он так застенчив! Зачем он от нас прячется?
  
  - Так... просто застенчив...
  
  - Что за причуды сидеть под столом!
  
  - Он прекрасно вышивает и помогал мне вышивать сюрприз ко дню вашего рождения и... сконфузился.
  
  - Сюрприз ко дню моего рождения...
  
  Граф послал ей рукою по воздуху поцелуй и добавил:
  
  - Merci, mon enfant [Спасибо, дитя мое (франц.)], Иван Павлович, выходите: вам там совсем неловко вышивать.
  
  Гость под столом фыркнул от смеха и самым беззаботным, веселым голосом отвечал:
  
  - Действительно, ваше сиятельство, неудобно.
  
  И с этим вдруг, как арлекин из балаганного люка, перед ними появился штатский молодец в сюртучке не первой свежести, но с веселыми голубыми глазами, пунцовым ртом и такими русыми кудрями, от которых, как от нагретой проволоки, теплом палило...
  
  Канкрин подал ему с лежавшего на столе серебряного plateau [подноса (франц.)] большую черепаховую гребенку и сказал:
  
  - Поправьте вашу прическу.
  
  - Это напрасно, ваше сиятельство.
  
  - Нет, она у вас в беспорядке.
  
  - Все равно, ваше сиятельство, их причесать нельзя.
  
  - Отчего?
  
  - Они у меня не ложатся.
  
  - Как не ложатся!
  
  - Никогда, ваше сиятельство, не ложатся.
  
  - Слышите! - обратился граф к офицеру; тот улыбнулся.
  
  - Ну, а если их - эти ваши волосы намочить водою?
  
  - И тогда не ложатся.
  
  - Вот так натура! - подхватил граф и то же самое повторил, оборотясь к офицеру, а Марье Степановне сказал по-французски:
  
  - А вы напрасно говорите, что он конфузлив.
  
  - Он теперь оправился, потому что вы его обласкали.
  
  - А-а, это очень быть может, - согласился граф и докончил:
  
  - Ведите же нас, милая хозяйка, к вашему столу.
  
  С этим он подал Марье Степановне руку и провел ее к столу, где всех их ожидал шоколад.
  
  На Ивана Павловича действительно была сказана напраслина, будто он конфузлив; но тем не менее он все-таки не знал, куда деть глаза, и министр вступился в его положение и начал его расспрашивать.
  
  
  ГЛАВА ПЯТАЯ
  
  
  - Служите ли вы где-нибудь, молодой человек?
  
  - Служу, ваше сиятельство.
  
  - И что же: везет ли вам на службе?
  
  - Не знаю, как вам об этом доложить.
  
  - Ну какое вы, например, занимаете место?
  
  - Канцелярский чиновник.
  
  - Еще не высоко! А давно уже служите?
  
  - Пять лет.
  
  - Что же вас не подвигают?
  
  - Протекции не имею, ваше сиятельство.
  
  - Надо иметь не протекцию, а способности и доброе прилежание при добром поведении. Это гораздо надежнее.
  
  - Никак нет, ваше сиятельство.
  
  - Что значит ваше "никак нет"?
  
  - Протекция гораздо надежней.
  
  - Что за вздор вы говорите!
  
  - Нет-с, это действительно так.
  
  - Перестаньте, пожалуйста! Это даже думать так стыдно.
  
  - Отчего же, ваше сиятельство, стыдно, - я это беру с практики.
  
  - С какой практики? Велика ли еще ваша практика! Вы так молоды.
  
  - Молод действительно, ваше сиятельство, но все так говорят, и я тоже по себе заключаю: я считаюсь и способным, и все старание прилагаю, и ни в чем предосудительном в поведении не замечен, в этом, я думаю, Марья Степановна за меня поручиться может, потому что я ей уже три года известен...
  
  - Ах, вы уже три года знакомы! - перебил граф. - Это раньше меня!

Другие авторы
  • Месковский Алексей Антонович
  • Помяловский Николай Герасимович
  • Сала Джордж Огастес Генри
  • Александровский Василий Дмитриевич
  • Ольхин Александр Александрович
  • Духоборы
  • Грин Александр
  • Корш Евгений Федорович
  • Стурдза Александр Скарлатович
  • Быков Петр Васильевич
  • Другие произведения
  • Лепеллетье Эдмон - Путь к славе
  • Добролюбов Николай Александрович - Органическое развитие человека в связи с его умственной и нравственной деятельностью
  • Добролюбов Николай Александрович - Уроки естественной истории, составленные Ходецким. - Естественная история... А. Горизонтова
  • Короленко Владимир Галактионович - Несколько мыслей о национализме
  • Куприн Александр Иванович - Иисус Неизвестный
  • Фонвизин Денис Иванович - Послание к слугам моим Шумилову, Ваньке и Петрушке
  • Левинсон Андрей Яковлевич - Гумилев
  • Зиновьева-Аннибал Лидия Дмитриевна - Электричество
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Заметки о фауне губок Красного моря
  • Лесков Николай Семенович - Оскорбленная Нетэта
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 385 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа