Главная » Книги

Дорошевич Влас Михайлович - Зритель

Дорошевич Влас Михайлович - Зритель


  

В. М. Дорошевич

Зритель

  
   Источник: Дорошевич В. М. Собрание сочинений. Том VII. Рассказы. - М.: Товарищество И. Д. Сытина, 1906. - С. 139
  
   Это был старый, скверный вагон, какие во всём мире сохранились только на французских железных дорогах.
   Крошечное отделение на троих. Два места рядом, одно напротив.
   Если я останусь один, можно как-нибудь расположиться и заснуть. Но если явится ещё пассажир...
   И он явился.
   Это был маленький, щупленький человек. С наружностью - как будто он страдал болезнью или, скорее, пороком, тайным, скверным и неизлечимым.
   С погасшими глазами, страдальческим, испитым лицом, нервный дрожащий, подёргивающийся.
   Я поднялся.
   Он воскликнул испуганно:
   - Не беспокойтесь! Не беспокойтесь! Я помещусь вот здесь! Вот здесь!
   Откинул: скамеечку и сел в уголке напротив меня.
   - Вы не далеко едете? - спросил я......
   - Я еду до...
   Он назвал станцию, куда поезд приходит в половине седьмого утра.
   - Но вам придётся целую ночь! Садитесь рядом со мной!
   Он снова заговорил торопливо, испуганно:
   - Лежите! Лежите! Не беспокойтесь. Я всё равно не сплю.
   Я улыбнулся.
   - Никогда?
   Он улыбнулся в ответ улыбкой, полной грусти и страданья.
   - Никогда!
   - Виноват... Что ж это? Болезнь?
   Он вздохнул очень тяжело:
   - Кажется, неизлечимая.
   - Простите моё любопытство... Но мне никогда не приходилось слышать... Давно вы страдаете?
   - Я не сплю уже два года.
   - Этого не может быть!
   Он пожал плечами.
   - Я сплю, если это можно назвать сном, когда я истомлён окончательно, я принимаю что-нибудь наркотическое. И лежу несколько часов в оцепенении, с головой, словно налитой свинцом. Какой-то полусон, полубодрствование. Так, вероятно, лежат в летаргическом сне... Ах, если бы это когда-нибудь перешло в летаргию и меня похоронили!
   - Живым?
   - Это лучше жизни! Задохнуться в могиле, быть задушенным гробом - это лучше, чем жить так, как я живу. Я иногда ночью мечтаю о том, что меня похоронили живым, в летаргии. Земля сыплется на гроб. Доски гроба трещать, ломаются, давят мне на грудь, душат меня. Я задыхаюсь... Я мечтаю об этом.
   - Но что за причина такой странной болезни?
   Он посмотрел на меня страдальческими глазами.
   - Любопытство.
   Затем он словно спохватился:
   - Нет! Нет! Об этом не надо рассказывать... Вы... Я боюсь, что вы не захотите оставаться со мною в купе, уйдёте... и мне начнёт представляться...
   - Ради Бога... Что вы говорите? Что представляться?
   - Не считайте меня сумасшедшим... Не уходите...
   Он говорил с ужасом.
   - Не бойтесь оставаться со мной... Я не безумный... Я только не могу спать... Э! Зачем я проговорился!
   - Но говорите до конца, и я даю слово, что ни в коем случае не уйду, кто бы вы ни были...
   Я рассмеялся.
   - Хоть палач?
   Он весь задрожал и посмотрел на меня с ужасом.
   - Что вы сказали?
   - Я сказал... я сказал - "палач"...
   - Нет! Я не палач!.. Я не палач!.. Я только любопытный...
   Он сидел, весь съёжившись, несчастный, пришибленный.
   - Если вы требуете... если вы хотите... я скажу... Видите ли, два года тому назад со мной случилось несчастье: я пошёл смотреть смертную казнь. Зачем? Это всегда любопытно. Мы сидели в ресторане, в Париже, ужинали. Тут был один журналист. Он сказал, что сегодня рано утром он идёт на смертную казнь. Гильотинируют одного убийцу, зарезавшего с целью грабежа. Я сказал: "Вот бы интересно посмотреть!" Журналист предложил: "угодно?" Я был рад и воспользовался.
   Он засмеялся горьким смехом.
   - Мы шли быстро, боясь опоздать!.. Журналисту ужасно хотелось показать перед посторонним, какой он влиятельный человек, - он поставил меня так близко к гильотине, что когда кровь, словно из спринцовок, брызнула двумя струями из перерезанных сонных артерий, - несколько капель попало мне в лицо... и обожгли... такая кровь была горячая... мне кажется, что она и сейчас ещё жжёт...
   Он провёл дрожащими пальцами по щеке.
   - Вот здесь...
   И он посмотрел на свои пальцы, словно желая убедиться, что на них нет крови.
   - Это было серым, пасмурным, мрачным утром... Я стоял, волновался, ждал... И вдруг ворота тюрьмы отворились... И я увидел, как сторожа и люди в цилиндрах тащат дрожащего, бьющегося, упирающегося человека, с голой шеей... Он широко раскрытыми глазами глядел на гильотину... Ах, какой ужас был в этом взгляде! Мы все, здоровые, сильные, упитанные, убивали этого жалкого, несчастного, дрожащего человека. Тащили на убой. Я бы кинулся бежать, - если бы не стыд: "убежал!" Его толкнули, он упал, - я видел как нож резанул по шее. Две тонкие струи крови вылетели из перерезанной шеи, - и перед моими глазами, в корзине с опилками, несколько раз перекувырнулась голова. Её глаза моргали. Я видел, я видел...
   Он зажмурился, вытянул дрожащие руки, защищаясь от чего-то, и повторял:
   - Я видел... я видел... Если вам скажут, что голова де живёт несколько моментов после смерти, не верьте, не верьте... Этого не знает никто!
   И, немного успокоившись, он продолжал:
   - Когда я пришёл в себя, я был на другом конце Парижа. Как я зашёл туда, - не знаю. Вокруг сновали люди, - и, вы знаете, я с ужасом смотрел на них. Когда ко мне приближался человек, мне казалось, что вот сейчас его голова отлетит и покатится, моргая, крутясь в крови... И что все, все головы сейчас полетят, закрутятся, заморгают, покатятся мне под ноги... Я смотрел на шеи мужчин, женщин, и мне казалось, что вот сейчас, сейчас ударит гильотина... Когда я лёг, передо мной была голова, моргавшая, в крови... Это была моя первая бессонная ночь.
   Он помолчал.
   - Я думал, конечно, что это пройдёт... Но день за днём, ночь за ночью это было всё то же. Днём я не мог видеть человека, без того, чтоб не представлять себе, как толкают его шею в отверстие гильотины. Ночью я не видел ничего, кроме отрубленной головы, близко от моего лица, - от неё дышало мне в лицо теплотой крови. И она, часто-часто моргая, смотрела мне прямо, прямо в глаза... Я сказал себе: "Это оттого, что в первый раз. Надо увидеть ещё, - и впечатление ослабнет. В первый раз мне померещилось чересчур много ужаса, во второй это покажется проще". Во Франции...
   Он снова улыбнулся горькой и страдальческой улыбкой.
   - На моё несчастье, казни не было. Я прочёл в газетах, что предстоит в Лондоне, - и поехал. Через знакомых я добился разрешения присутствовать при казни в качестве журналиста. Вы бывали в Лондоне? Мне часто приходилось бывать по делам. Я проходил мимо дверей Ньюгетской тюрьмы, - не подозревая даже, что это тюрьма. Господи! Да она так стиснута добрыми, честными, обыкновенными домами, - даже двор не отделяет её от соседей. Стена об стену. В то время, когда в этой комнате вешают, и человек корчится в последних муках, - за стеной, быть может, мать качает ребёнка. Кто ж подумает, что это тюрьма, устроенная специально для вешанья? Я проходил часто мимо этих дверей, ничего не подозревая. Над ними торчит шест, - иногда пустой, иногда на нём висел чёрный флаг. Почём я знал, что это? У англичан так много странных обычаев. Кто ж мог думать, что этот выкинутый чёрный флаг означает, что минуту тому назад за этими дверями повесили человека? Приговорённый входит в эти двери и идёт узеньким коридорчиком. Направо, налево по стенам квадраты с номерами, - это заделаны трупы его предшественников. Крошечный дворик, - и несколько дверей. Однажды, после прогулки, его вводят не в ту дверь, в которую его вводили всегда в его камеру. И тогда над главными дверями Ньюгетской тюрьмы появляется чёрный флаг. Несколько чиновников, доктор, палач, я, пастор, смотритель тюрьмы, - мы забрались в эту страшную комнату за полчаса.
   Осуждённый гулял на дворе. Мы сидели и молчали. Как вдруг внизу хлопнула дверь, послышался топот шагов по лестнице. И меня охватил ужас, когда все начали подниматься со стульев. Когда осуждённого ввели, и он нас увидал, он стал не бледным, - нет, - белым. Как будто его ввели в клетку к диким зверям. Мне показалось, что я вижу, как зашевелились волосы у него на голове. Ни он ни я не слышали, что говорили эти люди. Как вдруг это страшное лицо мелькнуло передо мной в последний раз. На него накинули саван. Теперь это был не человек, а какой-то белый мешок, который шевелился. Привидение! Это привидение отвели на несколько шагов. Оно стояло, шаталось, шевелилось. Накинули верёвку. Загремело. Западня упала. И привидение, по колено провалившись под пол, быстро-быстро завертелось, закрутилось. Он трепыхал руками, словно стараясь поднять их к шее и сорвать петлю. Видно было, как он часто-часто перебирает ногами, весь дёргается. Пока, наконец, не повис, вытянувшись, дрогнув несколько раз. И всё ещё крутясь. Крутился в одну сторону, тише, тише, - на секунду останавливался и начинал крутиться в другую, сначала медленно, потом всё быстрее, быстрее, потом опять стихая, стихая, - до полной остановки. С каждым разом он делал всё меньше и меньше поворотов, словно успокаивался. Наконец верёвка перестала крутиться, и покойник в длинном белом саване повис почти неподвижно, делая медленные повороты то в ту, то в другую сторону, словно желая нас оглядеть всех ещё раз. Оглядеть теперь спокойно тех, на кого он несколько минут тому назад смотрел с ужасом, как на зверей, которые вот кинутся и растерзают... С этой минуты я не могу оставаться один. Мне кажется, что передо мной висит длинный белый мешок и медленно поворачивается в мою сторону... Я не могу видеть, когда человек двигает руками, - мне кажется, что это он хочет сорвать петлю со своей шеи... Это ужасно. Страшнее этого только гаррота...
   - Вы видели и гарроту?
   Он сидел, опустив голову, и отвечал тоном человека, который признаётся в преступлении.
   - Я видел всё. Бессонница меня измучила. Я решил: "надо привыкнуть. Нет ничего, к чему бы человек не привык! Надо видеть десять раз, сто, тысячу, - чтобы привыкнуть, привыкнуть, - и я буду спать!" Я видел всё... Я ездил в Америку смотреть, как казнят электричеством. Говорят, что человек умирает сразу. Может быть, может быть... Наверное... Может быть... Но это страшно, когда человек четверть часа, сидя в кресле, стучит зубами, корчится в судорогах, синеет, чернеет на ваших глазах. Мёртвый? Может быть... Наверное... Может быть... Но он бьётся как живой... И вам всё время кажется, что он жив, мучится, борется, старается вырваться из ремней, которыми пристёгнут к креслу, старается сбросить с головы страшную медную каску. Вам кажется, что его сжигают перед вами живым. И что живой, двигающийся человек обугливается на ваших глазах... Нет, из Америки я вернулся ещё в большем ужасе. И вся моя надежда, вся была на то, что я привыкну. Привыкну, наконец! Я почти на коленях стоял, умоляя офицера в Алжире, умоляя хоть из-за дерева, спрятавшись, посмотреть, как будут расстреливать солдата. Я слышу этот треск, вижу, как вдруг пошла вся красными пятнами белая рубаха, передо мной, вот здесь, на полу, везде, всегда лежит залитый кровью человек, дёргаясь, трепеща кистями рук, шевеля ступнями... Я не видел лиц тех которые убили. Они были закутаны дымом. Но солдаты затем проходили перед трупом, беря на караул перед смертью. Шли стройно, ровно, спокойно, как всегда. Только глаза! Одни смотрели в другую сторону, другие зажмуривались, проходя мимо, бледные, готовые, кажется, упасть, третьи в ужасе смотрели на труп, как смотрит человек в пропасть, от которой не в силах оторвать глаз... Но страшнее всего всё-таки гаррота. Я видел в Испании. Вы знаете, что такое гаррота? Металлический обруч, привинченный к столбу. Палач закручивает винт, - и с каждым поворотом обруч всё туже притискивает шею к столбу, - давит всё сильнее. Глаза вылезают из орбит. Длинный-длинный язык лезет изо рта. Словно с каждым поворотом всё выдавливают из человека. Трепещущие руки вытягиваются, корчащиеся ноги становятся необычайно длинными. Словно всё это вылезает из туловища. И когда я вижу человека, я представляю себе: этого, как летит его голова, этого с высунутым чёрным языком и вылезшими из орбит глазами, того, как он перебирает ногами и крутится на верёвке, того, как он щёлкает зубами и чернеет, стараясь сбросить с головы медную каску, которая его давит, того, как он лежит на земле и дёргается, залитый кровью. Люди для меня - страшные призраки. Я вижу их всех-всех казнёнными. А ночью меня окружают все обезображенные трупы, которые я видел, обезображенные, осквернённые казнью! И я боюсь, боюсь сойти с ума. Если эти образы останутся в моём мозгу и в больном воображении примут ещё более реальную форму?! И жить с ними, с ними, их чувствовать, видеть, осязать их холод и липкую густую влагу крови. Нет! Мне страшно, мне страшно сойти с ума. Лучше пусть меня похоронят живым, и меня задушит крышка гроба, треснувшая, сломанная надавившей землёй. Это ведь будет длиться только несколько минут... Скажите, как может спать палач! Его совесть спокойна, - как совесть тюремщика, как совесть судьи. Следователь, прокурор, судья, тюремщик, палач - всё это звенья одной и той же цепи, которая называется правосудием. И палач может спать, совесть не подпустит к нему ни одного призрака. Он исполнил веление закона, он совершил акт правосудия. Как задушить совесть? И за что она меня мучит? За то, что я смотрел, как убивают, из любопытства. Если это будет моею обязанностью? Если я буду исполнять свой долг? Палачи спят. Я буду, буду тогда спать. И, узнав, что в Англию требуется палач, я подал заявление, что хочу занять эту должность.
   - Вам не удалось?
   Он покачал головой.
   - В наше время борьба за существование так сильна. Оказалось, что раньше меня уж записалось три кандидата. Один врач, хирург без практики. У него большая семья. Один поэт-декадент, ищущий сверхчеловеческих ощущений. И журналист. По поручению редакции, он летал на воздушном шаре, взвёл на себя небывалое преступление и пробыл два года на каторге, теперь ищет места палача, чтобы снова описать читателям свои впечатления. Конкуренция между газетами велика, как и везде.
   - И вы?
   - Мне остаётся одно: смотреть, смотреть и ждать, когда же, - на сотом, на двухсотом трупе, - я привыкну. Я ищу свой сон. Я мечусь по всем странам. С эшафота на эшафот. Где я, - там, значит, предстоит казнь.
   - Вы едете в...
   - Поезд приходит туда в половине седьмого, а гильотинированье назначено в семь. Я боюсь, чтобы поезд не опоздал. Казни теперь всё реже и реже...
   Он умолк и сидел в углу, тщедушный, жалкий, - словно огромная, голодная хищная птица, ожидающая падали.
   Стук колёс и покачивание поезда усыпили меня.
   Когда я проснулся, поезд стоял в...
   Это крошечная станцийка в полуверсте от города. Вставало серое, пасмурное утро.
   За низенькой изгородью из кустарника, в двух шагах от поезда, мой спутник нанимал таратайку, с отчаянием жестикулируя и что-то объясняя извозчику.
   Поезд тронулся.
   Я видел, как мой ночной спутник вскочил в таратайку, и как она, поднимая облака пыли, вскачь поскакала по направлению к маленькому городку.
   И среди этой пыли чернела сгорбившаяся спина человека, боявшегося опоздать на казнь.
   Словно он сгорбился, чтобы удобнее всё время смотреть на часы.
   И при мысли о том, что где-то там, какому-то неизвестному мне человеку с каждой секундой всё меньше остаётся жить, - мне стало страшно одному в купе.
   Я вынул часы и с ужасом смотрел, как стрелка приближалась, приближалась, приближалась к семи.
   Как быстро она шла.
   И мне хотелось крикнуть ей:
   - Стой!
   И я чувствовал беспомощность, страшную беспомощность, которая меня разбивала.
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 327 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа