Главная » Книги

Чулков Георгий Иванович - Судьба

Чулков Георгий Иванович - Судьба


>

    Георгий Чулков. Судьба

--------------------------------------
  Источник: "Новелла Серебряного века". Изд-во: Москва, "Терра", 1994.
  OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 8 ноября 2003.
  Дополнительная правка: В. Есаулов, июль 2004 г. --------------------------------------
  Одного из них звали Николаем, другого Вениамином. Они жили на узкой и грязной улице, которая упиралась в линию бульваров. Их комната помещалась в пятом этаже. Из окон этого чердака можно было видеть город, который они усердно проклинали и тайно любили.
  Город, с его лабиринтом крыш, с трубами, низкими и высокими, с дымом, то черным, то янтарным, то розовым: город таинственный в тумане, страшный при луне, трепетный на утренней заре и всегда сладострастный; город, смесивший в своей глубине все голоса, вопли, смех, музыку, вой ветра, бой барабана, грохот железа, удары камень о камень; город, с золотом куполов, с блеском американских витрин, с зелеными молниями трамваев: как они чувствовали этот город, эти два друга!
  Старший из них, Николай, был художник. У него были зеленые глаза, обращавшие на себя внимание женщин; черты его лица были определенны и точны, как будто бы природа позаботилась о том, чтобы сохранить в них лишь выразительное и необходимое; он тщательно брился и, несмотря на бледность, старался одеваться как можно строже. Его приятель Вениамин был поэт. На его бледном лице странно выделялись алые губы; его серые глаза были несколько тусклы, как будто бы внешний мир был отделен от них полупрозрачной завесою.
  Николай писал nature morte, автопортреты, множество автопортретов, и небо из окна своего чердака. По стенам были развешаны полотна, где яблоки, арбузы и корки хлеба пленяли глаз геометрической угловатостью своих контуров; где сам художник смотрел из грубой рамы, как маска, застывшая в своей монументальности; где, наконец, городское небо гармонировало с красочной гаммою крыш...
  Вениамин писал лирические стихи о любви, полугрустные, полунасмешливые, с неожиданными рифмами, ритмически изысканные, кончавшиеся загадочными полувопросами, которые ранили сердце, как отравленные стрелы.
  Николай был безнадежно влюблен в молчаливую высокую девушку, чей портрет ему пришлось однажды писать. Она жила в том же городе, но ее окружали люди иного общества, и Николай даже не мог теперь поддерживать с нею знакомство. Лишь изредка он видел ее то в театре, то в концерте. И это были счастливейшие вечера в его жизни.
  Вениамин тоже был влюблен, но та, которая пленила его сердце, была замужем. Он познакомился с нею на скетинг-ринге, когда она упала однажды, и ему посчастливилось ее поднять. Прикосновение маленькой нежной руки и синие глаза белокурой незнакомки были фатальны для поэта. Он познакомился также с ее мужем, акцизным чиновником, у которого был испуганный взгляд и рыжие бачки, и стал бывать в их маленькой квартире, казавшейся ему раем. Белокурая Маргарита была благосклонна к Вениамину, и, если бы не его лирическая слепота, он, может быть, добился бы ее признаний, но он предпочитал томиться и вздыхать, воображая, что Маргарита недоступна, как Беатриче.
  Николай и Вениамин были друзьями, но они не переходили на "ты" и не делали друг другу интимных признаний, храня несколько чопорное и горделивое молчание, когда случайно речь заходила об их возлюбленных. Когда у них не было денег (а это случалось часто) и нельзя было идти в театр или ресторан, они сидели по вечерам дома, куря трубки с длинными чубуками и обмениваясь изредка замечаниями то по поводу какой-нибудь очаровательной книги, открытой одним из них, то по поводу картин какого-нибудь непризнанного художника, успевшего выставить свои холсты на одной из тех маленьких выставок, которые посещаются лишь немногими любителями, присяжными рецензентами и случайными обывателями, пожелавшими позубоскалить от безделья.
  Однажды, когда два друга сидели так, окутанные синим облаком дыма, Николай сказал:
  - Сегодня я заметил на улицах какое-то странное оживление; впрочем, я не уверен, что то, что я видел, можно назвать "оживлением".
  - А что вы видели? - спросил Вениамин равнодушно, чертя привычной рукой профиль Маргариты.
  - Я видел на бульварах и на тротуарах множество людей, которые спешили куда-то с решительными, мрачными и как будто торжественными лицами. Такие лица редко встречаются. Не случилось ли чего-нибудь?
  - Не знаю... Ах, да! я вспомнил, что сегодня мимо наших окон проскакали солдаты с шашками наголо. Не бунтует ли народ?
  - История вообще загадка, - сказал художник, - но революция это, может быть, самое непонятное в ней, по крайней мере, для моего ума. Как люди могут интересоваться политикой и проходить равнодушно мимо изумительных зданий, изысканных картин, остроумных книг...
  - Друг мой, - возразил поэт, - все прекрасно - и тишина, и буря, и пристань, и открытое море, и мудрые книги, и глупая, слепая жизнь... Все прекрасно, если есть любовь...
  - Любовь? Но в революции нет любви. Люди начинают борьбу или из честолюбия, или мечтая о призрачной свободе, или, наконец, побуждаемые голодом...
  - Вы сказали - "голодом". Это напомнило мне о том, что я сегодня не обедал.
  - Да? Представьте, я ведь тоже сегодня ничего не ел.
  - Почему?
  - У меня нет денег.
  - Вот как! А у меня вчера были деньги, но я заказал букет из роз... Я должен отнести его сегодня... Но, впрочем, у меня еще есть немного мелочи. Если хотите, мы зайдем в кофейню и съедим там чего-нибудь. А потом я пойду к знакомым.
  - Пожалуй, пойдемте, - промолвил художник и поднялся, чтобы взять шляпу.
  Вениамин и Николай отправились в кофейню, где привыкли видеть пеструю толпу, всегда слегка возбужденную электрическим светом, шуршаньем женских нарядов, магическим сиянием глаз, ищущих и влекущих.
  И на этот раз в кофейне было много публики, но иные почему-то не садились за столики, а стояли группами, громко разговаривая, жестикулируя, размахивая какими-то лиловыми листками. Один молодой человек, с бледным матовым лицом и сумасшедшими глазами, стал на стул и что-то крикнул о свободе и смерти. И все подняли руки, как будто для клятвы.
  Публичные женщины с алчным любопытством смотрели на необычных посетителей и жадно слушали ораторов, оставив нетронутыми чашки кофе и бокалы мазаграна; лакеи глазели, разиня рот, не выпуская из рук салфеток; барышня-кассирша стояла на цыпочках, вытянув напудренную шею...
  - Это, кажется, революция, - промямлил художник и стал зарисовывать оратора на чистой стороне прейскуранта.
  - Ах, это, право, занятно, - сказал поэт, - но я должен отнести розы моим знакомым.
  - Если вы идете на ту улицу, я пойду с вами, - пробормотал художник.
  По странной случайности и Маргарита, и та, которую любил Николай, жили на одной улице. И Николай, не имея возможности войти к ней в дом, часами стоял под ее окнами.
  Когда друзья вышли из кофейни, снежная мгла заволокла им путь. Снег падал большими хлопьями, влажными, теплыми, мягкими... Неожиданно в эти зимние дни наступила оттепель и возник голубоватый туман, окутав улицы своей пеленою. Туман, снег и огни фонарей - все было зыбко, странно и фантастично. Люди возникали из полумрака, подобно призракам, и вновь пропадали таинственно, покинув бледные круги, отброшенные мертвым светом электрических фонарей.
  Друзья зашли в цветочный магазин и взяли букет из роз, приготовленный для Вениамина. Они вышли на улицу, слегка опьяненные влажным и дурманным запахом цветов, привезенных из Ниццы, томных, усталых от долгого пути... Николай и Вениамин прошли два бульвара, пересекли площадь, миновали собор и уже хотели по привычке идти на мост, как вдруг из тумана выросла какая-то дюжая фигура и загородила им дорогу.
  - Вам чего надо? - крикнул грубый голос, и кто-то осветил фонарем двух приятелей.
  - Нам надо перейти через мост, мы идем к знакомым, - сказал Вениамин, пожимая плечами.
  - Нельзя туда, - крикнул тот же голос насмешливо и сердито.
  Теперь, при свете фонаря, приятели видели, что на мосту стоит отряд солдат и какой-то фургон.
  - Почему же нельзя? - спросил нерешительно Николай.
  В это время на лошади подъехал жандармский ротмистр.
  - Это еще кто такие? - крикнул он низким придушенным голосом: - кто такие? А?
  - Будьте любезны, - сказал Вениамин, стараясь быть вежливым, - будьте любезны, прикажите пропустить нас через мост.
  Вместо ответа ротмистр засмеялся и вышиб из рук Вениамина коробку с розами:
  - Обыскать их!
  Солдат с рыжими усами, лихо закрученными, взялся за шубу Вениамина, молвив:
  - Раздевайся, барин.
  После обыска, когда друзья надели свои холодные и влажные шубы, валявшиеся на снегу, жандарм сказал им, смеясь:
  - Ну, проваливайте... Живо... Марш!
  Они пошли вдоль набережной, прислушиваясь к солдатскому говору и смеху, звучавшим из мрака, в котором скрывался мост.
  - Какая неприятная история, - сказал художник, вздрагивая при воспоминании о том, как солдатские руки обшаривали его.
  - Мои розы! - вздохнул поэт, и ему представились нежно-алые лепестки, растоптанные на снегу.
  - Мы, однако, попробуем перебраться на тот берег, - заметил Николай, - нас пропустят, вероятно, через Чугунный мост.
  - Разумеется, - сказал Вениамин, чувствуя, что он не может не увидеть Маргариты и не прочесть ей новый сонет, ей посвященный.
  Снег перестал идти, и среди перистых облаков медленно текла луна, почти полная, закутанная полупрозрачною пеленою. От ее холодного огня лучился неверный и таинственный свет, и при взгляде на черные тени, которые легли теперь по земле и стенам в разных местах, падало сердце, замирая жутко и сладостно.
  - Как хорошо, - прошептал художник, улыбаясь: - гармония белого и черного. Как хорошо!
  - Да, прекрасно, - согласился поэт: - явно, что мы не одни сейчас, живые и мертвые, и, быть может, еще не рожденные во времени - все присутствуют сейчас незримо: я слышу голоса, взывающие и поющие о любви.
  - Может быть, - прошептал художник, который не слышал незримого хора и тайно предпочитал молчание.
  Еще не дойдя до Чугунного моста, друзья встретили отряд жандармов, которые ехали с обнаженными шашками, блестевшими от луны.
  Жандармы, заметив ночных пешеходов, прижали их к стене, наехав на них так, что лошади обдали им лица своим горячим дыханием и приятели почувствовали кисловатый запах лошадиного пота.
  - Эй, вы! Куда прете? - гаркнул пьяный жандарм в шапке, съехавшей на затылок.
  - Нам - на ту сторону, - сказал угрюмо Николай и попятился от лошади, которая нетерпеливо перебирала ногами...
  - Проваливайте, пока целы, - крикнул жандарм, - да не очень разговаривайте, а то сейчас его благородие подъедет. Проваливайте.
  - Пойдемте домой, - сказал Вениамин, чувствуя, что от ночных приключений у него подкашиваются ноги и он изнемогает.
  - Пойдемте, пожалуй, - согласился художник.
  И они поплелись к бульварам. Никого не было видно на улицах. И странными, и неожиданными казались две эти тени, заблудившиеся в лунном городе. Все дома, казалось, умерли. Нигде не было видно огня.
  - Это что такое? - спросил Вениамин, прислушиваясь к глухим и тяжелым звукам, которые откуда-то доносились время от времени...
  - Стреляют из пушек, кажется, - заметил Николай, стараясь не терять хладнокровия.
  - В самом деле - пушки.
  Приятели пошли дальше, невольно стараясь держаться ближе друг к другу. Они обрадовались, когда, пройдя последний переулок, увидели, наконец, бульвар.
  - Вот мы и пришли. Почти дома, - заметил весело поэт, вглядываясь в сеть обнаженных веток, посеребренных инеем и луною.
  - Да. Почти дома. Только что это там чернеет, однако?
  - В самом деле. Что такое? Я понять не могу.
  - По-моему, бульвар перегорожен чем-то.
  - Черт возьми! Это баррикады!
  - Баррикады...
  - Охота людям заниматься этой ерундой!
  - Почему бы им не жить мирно?
  - Но нас-то они пропустят, надеюсь.
  - Жандармы нас не пропустили, однако.
  - То жандармы, а революционеры пропустят.
  - Вы думаете?
  - Попробуем.
  Когда приятели подошли к бульвару вплотную, они увидели, что боковые проезды и самый бульвар перегорожен проволокой, решеткой, завален какими-то ящиками, мусором, камнями и снегом. За этою изгородью расхаживало человек двадцать пять, иные с ружьями.
  - Кто идет? - раздался чей-то строгий голос и к приятелям подошел высокий чернобородый человек с браунингом в руке.
  - Мы - художники.
  - Что? - не понял чернобородый.
  - Художники мы, - повторил Николай и, помолчав, прибавил: - оружия у нас нет.
  - Оружие найдется, - сказал высокий, - товарищ Семен! Дайте им по браунингу.
  - Не надо. Зачем? - спросил недоумевая Вениамин.
  - А вы разве не наши? Так вы кто же, черт возьми?
  - Ах, не все ли равно? - сказал Вениамин, чувствуя, что он смертельно устал, - я сяду, пожалуй...
  И он сел на опрокинутый ящик.
  - Все ли равно или не все равно - это философия, а нам теперь некогда. Извольте взять браунинг и, если солдаты подойдут близко, палите в них. И вы тоже...
  - А домой нам нельзя? - спросил Николай, недовольно хмурясь.
  - Вот еще младенец какой! Что мы, для вас баррикаду будем разбирать, что ли?
  - Нате вот, - сказал маленький человек, в меховой куртке, на кривых ногах, которого высокий назвал товарищем Семеном.
  И он дал Николаю и Вениамину по браунингу. Луна побледнела на небе и ее не было видно среди облачного пепла. Земля и небо были закутаны теперь в серый шелк. Наступили томительные предутренние часы.
  Через несколько минут Вениамину и Николаю казалось уже, что они давно, чуть ли не целую неделю, сидят за баррикадой. Все вокруг было знакомо: и этот товарищ Семен, на кривых ногах, который тянул коньяк из горлышка бутылки, и чернобородый дружинник, главарь, по-видимому, и молоденькая голубоглазая девушка с белою перевязью и красным крестом на ней; и каждая доска, живописно торчавшая в баррикаде, и этот красный флаг, водруженный наверху как знак вольности и мятежа...
  Где-то затрещал барабан - сухо и четко.
  - На места, товарищи, - крикнул чернобородый. И те, у кого были ружья, стали за баррикадой вплотную и приготовились стрелять.
  Что-то трещало и дымилось около груды снега и камней, и как бы в ответ на этот треск и дым время от времени цокали то звонко, то тупо, ударяясь о баррикаду, солдатские пули.
  - Что это с ним? - спросил Вениамин, заметив, что товарищ Семен как-то странно сползает на животе с баррикады.
  Николай подошел к товарищу Семену и спросил:
  - Что с вами? А?
  Но товарищ Семен не отвечал.
  Николай нагнулся над ним и заметил, что у него неподвижные глаза и губы.
  - Как это странно всё, - пробормотал художник и вдруг пошатнулся.
  Он упал на колени и замотал головой, как будто бы его душил воротник.
  Но этого уже не видел Вениамин. Поэт лежал на спине раскинув руки. Правая нога его как-то неестественно дергалась. Над ним нагнулась голубоглазая девушка с белой перевязкою. А он, приняв ее за другую, шептал нежно: Маргарита...
  
  1916
  
  Судьба. - Печатается по изд.: Чулков Г. Люди в тумане. М., 1916.

Другие авторы
  • Чурилин Тихон Васильевич
  • Мур Томас
  • Бражнев Е.
  • Никольский Николай Миронович
  • Рыскин Сергей Федорович
  • Борисов Петр Иванович
  • Российский Иван Николаевич
  • Ахшарумов Николай Дмитриевич
  • Погодин Михаил Петрович
  • Правдухин Валериан Павлович
  • Другие произведения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова
  • Мазуркевич Владимир Александрович - Стихотворения
  • Ильф Илья, Петров Евгений - Светлая личность
  • Хирьяков Александр Модестович - Японская башня
  • Розанов Василий Васильевич - Врачебный надзор в женских училищах
  • Даль Владимир Иванович - Находчивое поколение
  • Горнфельд Аркадий Георгиевич - Комментарии к "Орлеанской деве" Шиллера
  • Бекетова Мария Андреевна - Александр Блок и его мать
  • Брешко-Брешковский Николай Николаевич - А.Г. Левенсон. Беллетристика о революции
  • Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы Xxxi-Lxvii)
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 373 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа