Главная » Книги

Чехов Александр Павлович - Ночной трезвон

Чехов Александр Павлович - Ночной трезвон



Ночной трезвон

Рассказ Александра Павловича Чехова (А. Седой)

  
   Ночь под Рождество. Все церковные службы давно уже окончились и все уже спят. На соборной колокольне давно уже пробило полночь, но с колоколен всех семи церквей города несется беспрерывный и в то же время беспорядочный трезвон. Присяжные пономари давно уже устали, и их заменили добровольцы. Одни звонят, другие ждут очереди, чтобы сменить их.
   Лица их угрюмы, взоры тоскливы; они занесены снегом и даже страшны при тусклом свете восковой свечи, пламя которой борется с ветром, пробивающимся в щели фонаря. Свеча то замирает, то вспыхивает вновь. А угрюмые люди звонят и звонят без устали, несмотря на глубокую ночь.
   Звон несется во мгле ночи и замирает.
   Здесь, на. самой колокольне, от него дрожат стены и пол, а там, за пределами ее, он. слабеет и затихает в борьбе с ветром.
   Это не тот радостный звон, который весело возвещает миру рождение Спасителя и зовет к заутрени. Нет, это звон, терзающий душу, вызывающий глухую тоску и заставляющий тех, кто слышит его, страдать.
   Третий день уже бушует беспросветная. и беспрерывная вьюга. Снег сверху, снизу и с боков вьется в бессильной, демонической борьбе с какой-то стихийной мощной силой и несет с собою ужас. Еще два-три такие ужасные дня, и весь приморский большой город будет до крыш занесен снегом и потонет в сугробах. Второй день не открывается ни одна лавка и сыты только те обыватели, у которых дома, до вьюги, были запасы. Второй день выходят на улицу только одни смельчаки, но и те, убедившись в бесплодности борьбы с вьюгой, спешат поскорее назад.
   Маленькие избушки и землянки, разбросанные по берегу моря, давно уже показывают почти только одни трубы. Их дворики занесены и утонули в сугробах. Коровы в хлевах стоят без корма и воды, собаки попрятались. Сторожей давно уже нет на их обычных местах. Сторожить нечего и не от кого. Из редкой трубы ветер выхватывал и разносил охапки дыма.
   Можно было подумать, что в этих бедных лачугах все уже вымерло, закоченело под сугробами снега. Но это было бы ошибкой. Тут-то именно и проявлялась жизнь и самая могучая деятельность. Отсюда, из-под этих сугробов выходили и отчаянно боролись с непогодой те угрюмые люди, которые звонили на колокольнях ночью. Тут стонали и молились женщины и плакали дети. Никто здесь не спал.
   Можно ли было сомкнуть им в эту: ночь глаза хоть на одну секунду; можно ли было дажё подумать о сне, когда сорок два человека их отцов, братьев и мужей, сорок два рыбака погибают там, далеко верст за тридцать в открытом море на льду?..
   Для них-то и раздавался ночной трезвон во всех церквах города. Море обширно, ледяная равнина кажется беспредельной. Но вьюга там вертит и неистовствует на просторе во сто раз сильнее, чем на суше. Там теперь нет дорог. Рыбаки, захваченные бурей, не знают теперь, где перед, где зад, и несомненно блуждают. Для них не существует ни маяков, ни огней. До них могут долетать одни только звуки колоколов, если только этих звуков не заглушит буря...
   Для них-то и звонят... Сначала звонил церковный клир, затем, когда он устал, звонили солдаты из бригады, наконец, стали звонить братья и сестры и отцы этих оторванных от жилья рыбаков.

-----

   На телеграфной станции города ночной дежурный телеграфист не решается сомкнуть глаз, несмотря на то, что обыкновенно в ночное время станция эта не работает зимою, когда нет навигации. Он борется с дремотой и, чтобы не заснуть, сидит в неудобной позе у аппарата и пьет маленькими глотками давно остывший чай.
   У печи аппаратной комнаты на полу лежит, укрывшись тулупом, рассыльный Никита Чмарь. Он тоже не может заснуть глядит уныло на лампадку перед образом. Лампадка эта - единственный огонек в комнате. Он смотрит на образ тоскливо, с отчаянием.
   - А что, звонят еще? Прислушайтесь, Иван Михайлович, - просит он телеграфиста.
   Телеграфист напрягает слух. В окна стучит метель и воет вьюга. Со двора несутся какие-то беспорядочные звуки, нагоняющие тоску. Среди этих звуков доносятся иногда отрывки равномерных ударов трезвона.
   - Звонят, - уныло отвечает телеграфист.
   Никита крестится под тулупом и вперяет в лампадку взоры еще тоскливее. В них - еще более молитвы, чем было прежде.
   Проходит полчаса. Буря без устали воет за окнами. Слышно, как она гудит, как в эоловой арфе, среди проволок, протянутых от окна к первому телеграфному столбу.
   Никита садится на полу, надвигает на плечи полушубок и начинает просить телеграфиста:
   - А ну, Иван Михайлович, ударьте еще раз депешу в Ейск. Может быть, там уже получилась весть?..
   - Не думаю, - отвечает телеграфист. - Если бы там увидели их на море, так сами же поспешили бы дать сюда телеграмму... Ежели оттуда молчат, значит, ничего не видно.
   - Голубчик, Иван Михайлович, - уже слезно начинает просить Никита. - А ну попробуйте... Может на наше счастье и будет что-нибудь.
   Телеграфист неохотно кладет руку на ключ аппарата и выбивает призывный звук. Он наперед знает, что ответ получится отрицательный, но ему и самому надоело молча бездействовать. При этом и Никита так жалобно смотрит в глаза.
   - Трам-тра-ра-трам-тра-ра-тук-тук... - раздается в тиши.
   - Ну, что? - торопит Никита.
   - Пока еще ничего. Это я вызываю.
   - Трам-тра-ра-тук-тук...
   Телеграфист снимает руку с ключа. Ответа долго нет никакого. Никита стоит, как вкопанный, и дрожит от ожидания. Наконец, раздается робкое:
   - Тук-тук-тра-ра-ра-тук...
   Иван Михайлович быстро кладет снова руку на ключ и несколько секунд стучит. Ему отвечают. Он снова стучит; ему снова отвечают.
   - Нет, - говорит он грустно Никите. - Известий нет никаких и на море пока ничего не видать. Там тоже звонят целую ночь и тоже дежурят.
   Никита опускает голову. Ему хочется еще попросить телеграфиста, но он не решается утруждать. Он опять ложится у печи и опять накрывается тулупом.
   Через полчаса он вздыхает и робко спрашивает:
   - А что, Иван Михайлович, звонят еще?
   - Звонят...
   - А вы бы еще раз депешу ударили в ...
   - Отстань, наконец, - сердится телеграфист. - Нельзя же людей беспокоить...
   Никита весь съеживается и просит:
   - Не сердитесь, Иван Михайлович, ведь у меня же там в море на льду два брата. Может, уже и померли оба!

-----

   Никита Чмарь лежит неподвижно клубком у остывшей печи и с тоскою вспоминает, как он в последний раз был пьян, как он напился, когда рыбаки артелью отправились по льду в море на лов. Как было весело и хорошо!..
   День был солнечный, ясный и морозный. Лед светился чудным матовым блеском. Было тихо, ветра не было никакого. На небе не было ни одного облачка. Лица у всех были красны от мороза, бороды и усы заросли легким инеем от дыхания. Все были веселы. Даже занесенные теперь сугробами лачуги и хатки на берегу смотрели весело и приветливо. В печах горел огонь.
   На льду саженях в десяти от жилья были живописно разбросаны штук тридцать саней. Вокруг них копошилась весело артель. Укладывали невода, канаты и подвязывали на заду саней шесты, которыми невод проводится подо льдом. Укладывались запасные тулупы и валенки.
   Двери лачужек поминутно отворялись и затворялись. Из них выбегали жены и матери рыбаков с узлами и мешочками провизии и укладывали их в сани на дорогу мужьям. Тут же вертелись и дети всех возрастов. Тут же был и Никита Чмарь.
   Он прекрасно понимал, что в этих сборах в далекий путь он был бесполезен. Он знал, что он неспособен ни к какой тяжелой работе, что его настоящая служба - быть рассыльным при тёлеграфе, но и он топтался тут около саней и принимал живое участие в приготовлениях к отъезду. Иначе он и поступать не мог. Вся рыбачья слободка на ногах. В артели участвуют его два родные брата: стало быть проводить их для него обязательно.
   Сборы закончены. Уложена последняя петля невода, последний узел. Лица у всех становятся серьезными. Говор и суета затихают. Становится серьезным и Никита. Артель собирается в кучку и молча, точно по безмолвной команде, двигается с места и начинает подвигаться в горку на берег в церковь служить напутственный молебен. Впереди староста, сзади - жены и матери...
   Старый-престарый отец Никифор служит молебен и наизусть читает молитвы. На своем долгом веку он проводил в море не одну такую артель. Он напутствовал молебнами еще отцов 
   и даже дедов этих теперешних рыбаков. На чтении он с особенным ударением произносит моление о "сущих в море далече". При этом все особенно набожно крестятся. Для рыбаков в этих именно словах и заключается весь смысл молебна.
   После молебна все подходят к кресту. Староста - первым; за ним все остальные.
   - Чебак или сула? - лаконично спрашивает батюшка.
   - Чебак табуном пошел, - отвечает староста.
   Молебен окончен. На металлическую тарелку, в пользу священника и клира, рыбаки кладут медные пятаки и трешники. Староста, как главный, кладет гривенник. Все выходят из церкви и такой же степенной толпой со старостой впереди возвращаются в свои лачужки проститься с семьями.
   В лачугах на столе у каждого рыбака хозяйками уже заготовлен горячий завтрак. Артель собирается на льду в кружок, выпивается общая чарка и затем каждый идет к себе подкрепляться. Дома тоже выпивка. Затем начинается движете из хатки в хатку... Пьют и угощают друг друга. Скоро все становятся навеселе... Никита тоже навеселе...
   Через час староста подает сигнал к сбору. Начинается прощание с семьями. Проливаются и искренние, и хмельные слезы, но у всех одна только мысль:
   - Дай Бог погоды, да чтобы не было метели... А то - и не увидимся пожалуй... Оторвет льдину и - гайда в море...
   Еще несколько минут окончательных сборов и прощаний, и староста превращается в безапелляционного владыку всей артели. По его знаку артель усаживается в сани. Староста чмокает и трогается; за ним длинной шеренгой вытягиваются остальные двадцать девять саней.
   Долго махают шапками рыбаки и долго отвечают им семьи с берега. Никита машет шапкою дольше всех и смотрит, как по ярко освещенному льду удаляется черная змейка рыбацких саней. Над всей бедной слободой царит одна общая и полная надежды мысль.
   - Чебак табуном пошел!.. Дай Господи, погоды...

-----

   Никите становится жутко и уже более де хочется лежать под тулупом. Он поднимается и начинает медленно одеваться.
   - Куда? - спрашивает его Иван Михайлович.
   - Пойду, - односложно отвечает он.
   - Смотри, замерзнешь...
   - Бог милостив...
   Никита крестится на икону, надевает в комнате шапку, окутывает голову какой-то тряпкой, заменяющей ему и башлык, и шарф, и воротник шубы, и выходит на улицу. В ту же минуту вьюга насыпает ему целые сугробы снега за шею и в рукава и залепляет глаза. Он только съеживается, кряхтит и напирает всем телом на ветер. Над головой у него жутко гудит вьюга в телеграфной проволоке. Временами кажется, будто в ней что-то плачет.
   Никита почти по пояс погружается в сугроб, но преодолевает его и храбро направляется на соборную площадь. Идет он долго и с большим трудом и все никак не может дойти до церкви. Он слышит только звон, и ему кажется, что свирепый ветер подхватывает этот звон прямо из под колоколов и тут же разрывает его на части и разбрасывает их по своей прихоти направо и налево. От этого и трезвон-то у него так близко над головою, будто тут же висят колокола, то вдруг сразу оборвется и его не слышно вовсе.
   Чмарю кажется, будто он идет уже целый час, а церкви все еще нет. Его борода, усы и тряпка, которой он был окутан, явно уже превратились в куски льда. Ветер чуть не валит его с ног.
   - Если уже здесь так, - думает он, - то, что же там, на море делается?
   И ему становится еще жутче. Наконец, он натыкается на соборную ограду и ощупью, по прутьям решетки, добирается до ворот. От ворот ограды до паперти всего только пять-шесть сажен, но и тут навалило сугробов верст на пять... Никита делает неимоверные усилия, чтобы перебраться через них, и чувствует, что силы его ослабевают и что если ему не удастся попасть в собор и обогреться в нем, то скоро он упадет и тут и останется....
   Наконец, кое-как он добрался до двери. Она - полуотворена, тоже наполовину занесена и примерзла на петлях. Чмарь кое-как протискивается в щель и вдруг чувствует себя точно на небе. Тихо, нет вьюги, над головою явственный и целый, не разорванный ветром трезвон... Впереди - знакомая картина - иконостас, горящие свечи, огоньки лампад.
   Чмарь обледенелой рукою счищает с лица ледяные сосульки и входит в церковь. Идет заутреня. Служит сам благочинный и в церкви больше нет никого. Поют "Рождество Твое, Христе Боже наш" - и некому слушать, некому молиться. Никто кроме священника и кое-кого из клира не дерзнул выйти из дому; даже староста не отважился прийти к заутрени. В такую погоду ходят только те, кому надо звонить на колокольне, у кого родные и близкие блуждают и может быть гибнут далеко на льду...
   - Рождество Христово, Богородица Пресвятая, смилуйся над ними, перемени погоду! - шепчет Никита и опускается в безмолвной, но жгучей молитве на колени...
   Помолившись немного, Никита Чмарь выходит на паперть и снова надевает шапку и окутывает голову тряпкой. Он обогрелся немного - и довольно. Пора снова в путь...

-----

   Снова вьюга крутит, как бешеная вокруг Никиты, залепляет ему глаза и насыпает поперек дороги саженные сугробы. Но он уже освоился с нею и продолжает путь, как ему кажется, с меньшим трудом. Через полчаса утомительной борьбы он начинает чувствовать, что уже близок к цели. Гора пошла на убыль и море уже близко, а стало быть и нужная ему избушка в рыбачьем поселке - уже недалеко.
   Он спускается все ниже и ниже, поворачивает затем направо и, утопая поминутно в сугробах, уже не па колена, а почти по грудь, а иногда и по шею, пробирается по улице между хаток. Снег дошел здесь уже почти да убогих крыш низеньких лачуг, а землянки засыпаны совсем вплотную.
   Никита уже не идет, а пробирается медленно на четвереньках. Идти нельзя, потому что он весь уже тонет в рыхлом снегу. Снова он чувствует, что силы его падают. На. уже цель близка: он уже у знакомой стены отцовского дома. Стена эта доверху скрыта под сугробом. Но она ему дорога: в ней внизу под снегом находится входная дверь в лачугу.
   Подумав одну минуту и стоя по шее в сугробе, Никита перекрестился и стал, крича во всю грудь, зарываться в снег все глубже и глубже. Через минуту его уже засыпало совсем с головою. Если бы кто-нибудь видел все это сверху, с кручи, тот подумал бы, что Чмарь погиб безвозвратно и прочел бы ему вечную память.
   Но Никита, все продолжая кричать, работал в снеговой могиле, насколько было возможно, руками и ногами, и почувствовал, наконец, что теперь он на высоте двери. Тут он крикнул во всю свою силу, дверь отворилась изнутри и он вместе с глыбами снега повалился на пол темных сеней отцовской избушки. Он дома.
   В комнатке, заменяющей и гостиную, и мастерскую, и спальню, Никита видит при свете сальной свечки отца и мать. Мать смотрит почти безумными от горя глазами; старик отец делает вид, будто бы читает толстую священную книгу. При виде Никиты у него на лице мелькнула надежда.
   - Хорошо сделал, сынок, - сказал он, - что закричал нам; дверь мы заперли изнутри на засов, чтоб снегу в хату не навалило. Измерзли совсем... Спасибо, что пришел. Трудно было идти?
   - Страсть как трудно: так и валит с ног... В собор заходил погреться. Никого в церкви нет...
   - А поздно уже теперь? Нас занесло: не знаем - день теперь или ночь.
   - Заутреня скоро кончится...
   - Верно, депеша пришла? - спросила мать. Где они теперь, голубчики?
   Сын замялся. Старуха поняла и застонала. Никита привлек к себе сестренку-подростка, которая, отворяла ему дверь, и вытирает ей безмолвная слезы. В убогой комнатке воцаряется гнетущая скорбная тишина. Слышно только, как иногда присмиревший сверчок чирикнет из-за печи и случайно ворвется глухой гул трезвона. Семья стоит, точно окаменелая. Горе так велико, что каждое, даже невольное слово, кажется каким-то преступным.
   Молчат полчаса, молчат час. Старик читает, старуха по-прежнему тупо смотрит в одну точку. Одна сестренка прикурнула к колену Никиты и забылась младенческим сном...
   Снег в узеньком окошки начинает синеть. Все понимают, что на дворе рассветает. Но на душе нет просвета и все также темно, если только не темнее.
   Вдруг Никита вскочил, как ужаленный. Со двора, снаружи послышались глухие, слабые голоса... Через минуту в стену раздались удары, в снежном сугробе послышалась явственно возня.
   Никита, выскочив в сени, отворил дверь и во всю силу легких начал кричать:
   Зарывайся в сугроб на мой голос!.. Го-го-го-го!.. Батько, мать, рыбаки вернулись...

-----

   Давно уже, несмотря на преклонную старость, священник отец Никифор не служил такого торжественного молебствия, как в этот день Рождества после поздней обедни. Он служил и слезы ручьями текли по его седой как лунь, бороде... Впереди всех прихожан стояли степенно сорок два рыбака. Староста стоял во главе. Семьи и дети из почтения отступили несколько назад... У многих были слегка отморожены щеки и пальцы, но все возвратились целы и невредимы. Вьюга была страшная, такая, какой никогда не узнает тот, кто не бывал ни разу на море, на льду. Они заблудились и их спас только ночной трезвон...
   Почти все поголовно плакали. И нельзя было не плакать: три дня не было света. А теперь яркое солнце, врываясь в окно с безоблачного неба, приветливо золотило иконостас, хоругви и священническое облачение о. Никифора.
   Светло было на душе и у всех без исключения. Староста первый подошел ко кресту.
   - Хороший улов? - спросил священник.
   - Чебака двадцать восемь саней, - степенно, но весело ответил староста. Милости просим всей артелью на уху - и несказанное вам спасибо за то, что звонили.
   Все стали выходить из церкви. Горы снега и сугробы серебрились и горели мириадами бриллиантов. С неба радушно сияло полное солнце. С колокольни несся по морозному воздуху и утопал далеко в море трезвон. Но это был уже не скорбный вчерашний, ночной, - а радостный, захватывающий душу, веселый трезвон в честь Рождества и Того, Кто внес в мир и свет и спасение.
  
   Оригинал здесь: Сайт "Михаил Чехов"
  
  
  
  

Другие авторы
  • Коковцев Д.
  • Салтыков-Щедрин М. Е.
  • Дашков Дмитрий Васильевич
  • Дуроп Александр Христианович
  • Титов Владимир Павлович
  • Огарков Василий Васильевич
  • Бакст Леон Николаевич
  • Чичерин Борис Николаевич
  • Буланже Павел Александрович
  • Сала Джордж Огастес Генри
  • Другие произведения
  • Медзаботта Эрнесто - Папа Сикст V
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Гадательная книжка... Чудесный гадатель узнает задуманные помышления...
  • Зиновьева-Аннибал Лидия Дмитриевна - Медвежата
  • Вяземский Петр Андреевич - Известие о жизни и стихотворениях Ивана Ивановича Дмитриева
  • Замятин Евгений Иванович - Рассказ о самом главном
  • Тихомиров Павел Васильевич - Обзор русских журналов
  • Аксаков Иван Сергеевич - Несколько слов о Гоголе
  • Быков Петр Васильевич - И. З. Суриков
  • Григорович Дмитрий Васильевич - Прохожий
  • Галина Глафира Адольфовна - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 486 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа