Главная » Книги

Брусянин Василий Васильевич - Ни живые - ни мёртвые

Брусянин Василий Васильевич - Ни живые - ни мёртвые


1 2


В. В. Брусянин

Ни живые - ни мёртвые

Рассказ

I

   Минувшей ночью Игнатию Иванычу почему-то не спалось. Лёг он накануне, после сытного ужина, в хорошем расположении духа и даже скоро заснул, но тут как вихрь какой, таинственный и неспокойный, налетели на него сновидения - и чего-чего только ни снилось ему, и всё такое нехорошее. Проснётся Игнатий Иваныч с тревогой на душе, повернётся на другой бок, не раскрывая глаз, снова забудется - и опять сновидения... Утром проснулся он позже обыкновенного, обильно смочил водою голову, расчесал бороду и усы, помолился Богу и уселся пить чай. Сидя на диване за круглым столиком, после ночи с тревожными сновидениями, он хмуро посматривал на оконные рамы, по стёклам которых катились дождевые капли, и прислушивался к шипению потухающего самовара. Газетный листок, лежавший около него на мягком сидении дивана, оставался неразвёрнутым - читать не хотелось; стакан жидкого чая с плавающим кружком лимона - остыл; остывшими казались и все чувства Игнатия Иваныча: и думы, и ожидания, и мечтания. Бывают у Игнатия Иваныча такие странные настроения, и нередко. На жизнь он никогда не роптал, положением своим был доволен, не нарушали его настроений и денежные дела, в которые он был всецело погружён; а вот подите - и ему не чужды колебания в ежедневных настроениях. Раньше, в молодости, ещё смущало его иногда одиночество и жажда семьи, а теперь и этого не чувствовалось: сорок девять лет, прожитые Игнатием Иванычем, всё изменили...
   Часу в одиннадцатом в маленькую квартирку Игнатия Иваныча позвонили. Пока толстая и рябая старуха кухарка ворчала, заслыша звонок, и медленно с перевальцем двигалась к двери, чтобы впустить гостя, Игнатий Иваныч задавался вопросом - кто бы это мог придти так рано и при этом ещё так бесцеремонно громко звонить?
   - Дома? Встал?.. А-а... хорошо, хорошо! - слышался в прихожей густой голос.
   На пороге появился длинный и тощий господин, в сюртуке, с шарфом, обмотанным вокруг шеи, и с мокрым от дождя котелком в руках. Лицо господина было сухощаво и морщинисто, без усов и бороды, как у ксёндза, глаза серые и быстро бегающие, руки длинные и красные, с траурными, давно нестрижеными ногтями на пальцах.
   - Читал? А? Игнатий, читал?.. - забрасывал вопросами вновь прибывший, здороваясь с хозяином.
   - Что читал? Ничего я не читал, - сумрачно ответил Игнатий Иваныч.
   - Что?.. Газетное объявление... Да вот у тебя и газета под носом.
   Перегнувшись длинным корпусом через кресло, на котором мирно дремал большой белый кот, гость развернул небольшой тоненький лист уличной газетки, почти сплошь заполненный объявлениями.
   - Нет, ты представь себе. Должно быть, это очень выгодное предприятие!.. Вот погоди - слушай: "Приглашаются компаньоны с капиталом в 2-3 тысячи для участия в хорошо поставленном и выгодном предприятии, с личным трудом и без оного. Спр. в конторе К. предъявителю кредитного билета трёхрублёвого достоинства N 267825".
   Гость прочёл объявление, выпучил на Игнатия Иваныча свои серенькие глазки и воскликнул:
   - А!.. Брат!.. Игнатий, едем!.. Право, попытаем счастье!..
   - Вот ты всегда так - "попытаем"... Пытали мы с тобой не раз, да чуть было не заварили каши... Попытаем!.. - наконец возразил всё время молчавший Игнатий Иваныч.
   - Чудак! Да ведь мы не обязаны ничем: справимся, подумаем... ну, тогда...
   - Горяч ты, Порфирий Иваныч... Чуть что прочитаешь - то ты и лыко в строку, чуть что услышишь - то тебе горы золота... Что же попусту-то ездить, на извозчика или на конку тратиться. А погода-то вон какая!
   Игнатий Иваныч махнул рукою по направлению окна и отхлебнул из стакана чай. Порфирий Иваныч также покосился на окно и равнодушно ответил:
   - Что ж тебе погода? Ты пойми, чудак, 2-3 тысячи рублей, ведь это пустяки. А вдруг, это дело выгодное! На биржу мы редко ходим, на скачках нам не везёт...
   - Я сколько раз говорил тебе не упоминать об этих проклятых скачках! - гневно воскликнул Игнатий Иваныч; лицо его побледнело, глаза метали искры злобы.
   - Ну, хорошо, хорошо...
   Порфирий Иваныч прогнал с кресла кота, уселся на его место и, немного отвалившись на спинку, продолжал покойным и вместе уверенным тоном:
   - Слушай меня, брат. Деньги тогда только и интересны, когда они не лежат, а в ходу...
   - Ну, пошёл! Давно я это слышал!.. - вздумал было возразить Игнатий Иваныч, но брат его прежним топом продолжал:
   - Ничего, что слышал - послушай и ещё... Ну, так вот-с: деньги - вода. Застоится вода в болоте или в озере, и рыба в ней начнёт дохнуть; а как в реке какой или ручье, а то и в море... льётся она там, крутит, бурлит... глядишь, что-нибудь и несёт: щепотку какую, а то и целое брёвнышко... Вот так и деньги: залежатся они у тебя в сундуке или в бумажнике, и дух от них нехороший пойдёт, а как ты встряхнёшь ими по молодецки, так они тебе и дадут!.. Помнишь, что говорил отец-то на смертном одре?
   - Помню, - угрюмо подтвердил Игнатий Иваныч.
   - Ну, так вот. Не забывай этого. Только с такими принципами отец и нажил деньги... да... Он, брат, не тушил их! Да, не тушил!..
   Порфирий Иваныч встал, прошёлся по комнате, побарабанил по подоконнику пальцами, проходя мимо окна, и, возвратившись к столу, продолжал деловым тоном:
   - С Иваном Лукичом сегодня встретился, на биржу он ехал... Замахал этак зонтиком, остановил извозчика, да и подозвал меня. "Читали, - говорит, - в нынешнем номере?" - "Как же, - говорю, - читал". - "Ну, то-то, - говорит, - а всё жалуетесь, что нынче все дела в застое!" и поехал дальше...
   - А что же это твой Иван Лукич сам не направился в контору К., вместо того, чтобы на биржу-то ехать? - с иронией в голосе спросил Игнатий Иваныч, вспомнив о своей неудаче на скачках, которая, по его глубокому убеждению, имела место, только благодаря подстрекательству Ивана Лукича.
   - Странный ты! - возразил Порфирий Иваныч. - Иван Лукич - человек чуть ли не миллионщик, а мы с тобою что?.. Как на скачках продулись, и нос на квинту?..
   - Опять! - грозно оборвал брата Игнатий Иваныч.
   Гость понял, к чему относился этот грозный окрик, и перевёл разговор с неприятной для брата темы о скачках на вопрос дня, а таким вопросом было переполошившее его газетное объявление.
   - Две-три тысячи... пополам - это будет тысяча или полторы. Разве ты многим рискуешь, если, положим, дело не удастся, а при благоприятном исходе... - Кто знает, что это за дело, о котором публикуют... Вдруг, брат, мы с тобою нападём на такие золотые россыпи!.. Надо быть, голубчик, американцем. Ты, я вижу, отстал, а почитай-ка какие чудеса описываются там: деньги смело вкладываются в предприятие, и подчас созидается такой чудеснейший процент!..
   Долго ещё говорил Порфирий Иваныч о деньгах и о том, как надо поступать с ними, чтобы они не залёживались, а напротив, крутясь в вихре дел, увлекали бы за собою и человека. Для того, чтобы расшевелить и увлечь брата, Порфирий Иваныч вспоминал о тех случаях, когда увлекал его в различные предприятия, и когда он выходил победителем, следя за ростом собственного капитала и ещё больше становясь податливым на другие смелые шаги в области финансовых операций. Кончил Порфирий Иваныч тем же, с чего начал - газетным объявлением, стараясь убедить брата, как хорошо вдвоём начинать дело...

II

   Лет десять тому назад братья получили наследство после смерти отца, разделили доставшийся капитал по семи с половиною тысяч и зажили каждый по своему. До того счастливого времени старший из них, Игнатий, служил в банке, младший, Порфирий - в конторе какого-то железнодорожного туза. Получивши наследство, оба брата, словно сговорившись, ушли со службы и занялись денежными делами. Начали они со скупки дач в пригородных местностях столицы. Скупив дачи, они заново отделывали их и перепродавали с большим барышом в другие руки, и эти выгодные операции поощрили молодых капиталистов на дальнейшие смелые предприятия. Помимо этого, Порфирий Иваныч увлекался скачками и игрой на бирже и, благодаря своим способностям, втянул в это дело и брата. Во всех своих действиях и предначертаниях деловых планов Порфирий Иваныч как загипнотизированный подражал некоему Ивану Лукичу, который, начав с грошовых, но смелых предприятий - теперь богач, столичный домовладелец и гласный городской думы.
   Игнатий и Порфирий Петрушкины во многом были похожи один на другого: одинаково любили они деньги, охотно подчиняя себя их власти; оба были скупы, расчётливы и недоверчивы к людям, и оба не любили людей, старательно охраняя себя от них, вместе с тем, стараясь взять от них "многое" и "ничего" не дать взамен. Люди также не любили их, за исключением тех, кто служил им. Только в одном непохожи были братья друг на друга. Порфирий Иваныч довольно охотно характеризовал себя "американцем", в этой характеристике не отказывали ему и другие, наблюдая смелость и энергию, с которыми он пускается в разные спекулятивные предприятия, а Игнатий Иваныч, напротив, был сдержан и рассудителен. Деньги свои вкладывал он в такие предприятия, которые на языке дельцов называются "верными делами". Экспансивный и смелый "американец", Порфирий, влиял на брата, и тот слушался его, но вот, однажды, Игнатий Иваныч, благодаря подзадориванию брата и Ивана Лукича, проиграл на скачках семьсот слишком рублей и после проигрыша впал в меланхолию, проклиная и совратителей и самые скачки, и дав себе слово никогда не пытать этого призрачного счастья. Порфирию не нравилась происшедшая с братом перемена, но потом он пришёл к заключению, что на брата лучше всего действовать логикой рубля; надо втягивать его только в такие предприятия, в успехе которых никто не мог бы усомниться. После одного крупного разговора, когда Игнатий Иваныч позволил себе незаслуженно оскорбить брата разными неблаговидными намёками, между ними произошла ссора. Месяца два после этого младший брат не бывал у старшего и последнего не приглашал к себе. Порфирий в это время увлекался биржей, где ему постоянно везло, а Игнатий Иваныч уединился, не выползая на арену спекуляций и денежных дел. Мало-помалу, однако, вражда утратила свою остроту, и заскучавший по брату Игнатий Иваныч навестил Порфирия, и во время этого свидания состоялось окончательное примирение, хотя прежних отношений между братьями уже не было: Порфирий Иваныч и думать не смел, чтобы совратить брата на какое-нибудь денежное предприятие.
   Прошло года полтора, в продолжении которых Игнатий Иваныч жил, ничего не предпринимая, проедая купоны, которые то и дело приходилось отрезать. Этот процесс "отрезания" довольно своеобразно повлиял на психику Игнатия Иваныча.
   Раньше, участвуя в предприятиях, он видел, что, несмотря на некоторый риск, всё же чаще выходило так, что, подводя итог к концу года, Игнатий Иваныч замечал увеличение своего капитала, а, за год бездействия - капитал этот увеличивался лишь обычным процентом, который не удовлетворял Игнатия Иваныча, тем более, что часть его приходилось проживать. Это обстоятельство вогнало Игнатия Иваныча в тоску, и он заскучал, проклиная неприятный инцидент с братом, - и ему снова захотелось дела, суетни и беготни под приятное бряцание золота... Несколько раз и очень осторожно почему-то он старался намекнуть брату, что не прочь снова вступить с ним в компанию и припасть к какому-нибудь источнику обогащения. Догадливый Порфирий Иваныч, конечно, сообразил, в чём дело, следя за оттенками речи брата и вылавливая тщательно скрытые намёки; лучше врача понял он, отчего брат побледнел и осунулся и кажется таким скучным и убитым. И Порфирий Иваныч терпеливо стал выжидать случая, когда можно бы было возвратить брата к прежней жизни. Случай этот представился ему, когда он прочёл таинственное газетное объявление, такое привлекательное в своём замаскированном соблазне. Вот почему он и приехал к брату в это пасмурное осеннее утро...
   - Ну, так как же, Игнатий, поедем? - спросил наконец Порфирий Иваныч после продолжительной паузы.
   - Уж и не знаю, что делать, - растягивая каждое слово, отвечал тот, - поехать, конечно, хорошо, и отчего бы не поехать...
   - Ну, так в чём же дело?..
   - А дело, видишь ли, в том - что это за дело такое? Даром бы не проехаться?..
   - Чудак, право!.. Ну, там увидим!..
   Игнатию Иванычу страшно хотелось поехать, и своей нерешительностью он хотел только показать брату, что его собственные убеждения теперь уж не так-то легко поколебать, и что теперь он уже не тот легкомысленный Игнатий Иваныч, которого раньше легко было вовлечь в какое угодно предприятие, лишь бы только показать издали проценты, хотя бы в виде неверного предположения. В действительности же, теперь больше, чем когда-нибудь, Игнатий Иваныч был слаб перед соблазном этого всесильного процента...
   - Да уж что раздумывать - поедем, что ли! - наконец согласился он, поднявшись с дивана.

III

   Братья вышли на улицу, в осенних пальто с приподнятыми воротниками, с засученными у сапог панталонами и в галошах. В руках каждого из них было по зонту, сердце каждого сосал какой-то червь ожиданий, весьма приятно щекочущий нервы.
   Шёл мелкий осенний дождь, было холодно; улицы и дома казались тёмными и скучными, люди были недовольны непогодой - спешили, бранились и нервничали... Весело беседуя, братья добрались до Владимирской по конкам и вышли из тесного вагона, направляясь в справочную контору. Здесь они получили от какого-то господина адрес предпринимателя, напечатавшего объявление, и снова вышли на холодную и мокрую улицу. Порфирий Иваныч немного прозяб и начал соблазнять брата зайти в ресторан на той же улице, но тот не сразу на это согласился. Игнатий Иваныч скрывал, но его положительно колотила лихорадка ожидания, и ему, как только возможно скорее, хотелось добраться по адресу и узнать, что это за таинственное предприятие?
   - Зайдём ненадолго, выпьем по рюмочке, закусим, да и в путь-дорогу! Ехать далеко!.. Может быть, в ресторане кого-нибудь из наших встретим, - старался уговорить брата Порфирий Иваныч.
   Забежавши в ресторан, закусивши и не встретив никого из "своих", братья пустились в дальнейшее путешествие в роты Измайловского полка. Оба решили, что ехать удобнее и приличнее случаю на извозчике, и, немного поторговавшись с хмурым от непогоды "Ванькой", уселись в пролётку с приподнятым верхом и поехали. С извозчика сошли они около четырёхэтажного коричневого дома на пятой роте. Игнатий Иваныч осмотрел дом, проверил, тот ли номер красуется на фонарике у ворот, и потом взор его скользнул по рядам окон. У ворот направо была мелочная лавочка, по другую сторону ворот виднелся подъезд, а дальше, над дверью, ведущей в подвальный этаж, была прибита вывеска с изображением гроба; на тёмном фоне вывески золотыми буквами значилось "Гробовое заведение П. Ф. Силина"; другие две вывески прибиты были по сторонам двери и на каждой из них было написано: "Гробы разных вероисповеданий, а также металлические и проч."
   Игнатий Иваныч машинально прочёл эти надписи, посмотрел на мрачное изображение гроба на вывеске и отвернулся: мрачным вдруг стало и его лицо. С детских лет Игнатий Иваныч всегда побаивался смерти, и какой-то безотчётный, необъяснимый страх преследовал его всякий раз при виде покойника, гроба, похоронной процессий и других атрибутов смерти; всё это дурно настраивало его одинокую душу. С неприятным чувством отвернулся от вывески Игнатий Иваныч и в это утро и принялся торопить брата, который, благодаря недостатку в какой-то мелочи, никак не мог рассчитаться с извозчиком. Братья звонком вызвали дворника и спросили, как пройти в квартиру N 17. Дворник указал на дверь налево. Около двери на облезлой, смоченной дождём стене была прибита жестяная дощечка с изображением гроба и руки, указывающей перстом куда-то вниз. Игнатий Иваныч отвернулся от изображения гроба и влез в воротник пальто, а Порфирий Иваныч, напротив, по близорукости, вплотную подошёл к дощечке и, равнодушным взором окинув начертанное на ней, последовал за братом. Из холодных и сырых сеней двустворчатая дверь вела в квартиру гробового мастера Петра Флегонтыча Силина; на двери была прибита медная дощечка с именем, отчеством и фамилией последнего.
   Дверь братьям открыла девушка лет пятнадцати. Пропустивши посетителей в маленькую прихожую, она посторонилась и вопросительно посмотрела в лицо Порфирия Иваныча; тот объяснил ей причину своего визита. Из двери направо, застёгивая пуговицы короткого пиджака, вышел невысокий толстяк, с лысой головой, широким лицом, тёмной бородкой и плутоватыми карими и блестящими глазками.
   - Прошу покорнейше... Проходите... пожалуйте! - говорил он, указывая на дверь прямо, и, пропуская братьев в узенький коридорчик, просил проходить осторожно, так как по обе стороны прохода стояли прислонённые к стене и лежали группами какие-то доски различной длины и толщины.
   В коридоре пахло сырым деревом и скипидаром.
   - Пожалуйте налево, в контору! - командовал сзади идущий толстяк.
   Братья повиновались и, дойдя до двери налево, приостановились. В комнате с низким потолком, которая носила название конторы, у окна стояла конторка, два-три мягких стула размещались около неё и вдоль стены. Около же левой стены комнаты и в простенках между окнами, стояли один на другой взгромождённые гробы, обитые золотым и серебряным глазетом, с металлическими ручками и блестящими ножками. В раскрытую дверь в помещении магазина также виднелись гробы, шкафы с парчой, металлические венки и другие принадлежности похоронных процессий.
   Оба брата невольно поддались какому-то странному и жуткому впечатлению, но толстенький господин как будто и не заметил их смущения, прося посетителей присесть на стулья и вкрадчивым тенорком объясняя, что это действительно он сделал публикацию, вызывая компаньонов для участия в выгодном и хорошо поставленном предприятии. Братья сидели на стульях, всё ещё не отделавшись от неловкого впечатления и прислушиваясь к тенорку словоохотливого хозяина. Особенно жалким казался Игнатий Иваныч. Лицо его осунулось и побледнело, губы отвисли, руки и ноги дрожали, словно его привели в склеп и сейчас же живым положат в один из заготовленных гробов. Он теснился со своим стулом к брату и, слушая толстенького человека, не слышал, что он говорит. Силин деловитым тоном знакомил Порфирия Иваныча с подробностями ведения дела, ссылаясь на выгодность предприятия, попутно делая какие-то цифровые выкладки и упоминая о каких-то процентах. Порфирий Иваныч, раньше брата отделавшись от мимолётного неприятного чувства, слушал гробовщика с серьёзностью в лице.
   - Почему же вы приглашаете компаньонов, если так хорошо идёт ваше дело? - наконец, спросил он, хитро посмотрев в глаза гробовщика.
   - Да, видите ли, так уж вышло... Сам-то я ещё тут в одно предприятие вхожу, с кумом своим... Тоже очень выгодное дело... Он, видите ли, имеет специальную велосипедную мастерскую; теперь пришлось дело-то расширить, а деньжонок у него не хватило, ну, я и вошёл к нему, так сказать, пайщиком. Капитал-то свой я вложил туда, а на расширение вот этого-то дела у меня и не хватает, почему я решил опубликовать - не найдутся ли желающие в компаньоны. Дело это, клянусь вам Богом, очень выгодное!.. Хорошо бы этак магазинчик побольше, да пошире бы развернуться...
   Порфирий Иваныч с большим вниманием выслушивал рассуждения Силина. Ему нравился этот человек с быстро бегающими плутоватыми глазками. Хорошим чутьём "американца" Порфирий Иваныч угадал, что ведёт беседу с бывалым и опытным человеком, и, ничего ещё не предрешая по части предложения Силина быть его компаньоном, он уже порешил вступить с гробовщиком в деловые отношения. Что работа гробовщика выгодна, об этом знал он и раньше, не раз касаясь этого вопроса с приятелями.
   Игнатий Иваныч, напротив, ждал, когда, наконец, поднимется брат, и они уйдут из этого мрачного помещения, от стен которого, тусклых окон почти вровень с мостовой, а главное, от этих гробов - веет удушливым и мрачным склепом; порой ему казалось даже, что гробы эти, плотно прикрытые крышками и составленные друг на дружку, полны покойниками, и от них так отвратительно пахнет. Подвальное помещение квартиры и магазина гробовщика, действительно, было сырое, с запахом невысохших досок и гнили сырых, давно не ремонтированных, стен - и немудрено, если Игнатию Иванычу показалось, что пахнет от гробов... Он необычайно изумился и даже повернулся на стуле, когда услышал голос брата.
   - А это интересно! - воскликнул Порфирий Иваныч, прерывая воодушевлённую речь Силина. - Подумать об этом следует. Всё, что вы говорили, Пётр Флегонтыч, это так заманчиво... Как бы с вами поподробнее да поосновательнее обсудить всё это...
   Порфирий Иваныч с увлечением развёл руками и, повернув лицо к брату, добавил:
   - А?.. Как ты на этот счёт, Игнатий?..
   Встретившись с изумлённым взором брата, Порфирий Иваныч замялся на секунду, но потом снова переспросил:
   - Игнатий Иваныч! Как ты на этот счёт? - и, не дождавшись ответа брата, обратился уже к Силину:
   - Нам бы, знаете, куда-нибудь в ресторанчик, вот мы там и поговорили бы!.. Кто знает, может быть, до чего-нибудь и договорились бы!..
   - Что ж, это хорошо! Здесь, - рукой подать, есть чудеснейший ресторанчик и недорогой! - живо поднявшись со стула, воскликнул Силин.
   - Нет, уж я домой!.. - сумрачно проговорил Игнатий Иваныч и также поднялся.
   - Как!.. - изумился гробовщик.
   - Да... видите ли... что-то вдруг под ложечкой заныло... что-то нездоровится... Вон я брату говорил, чтобы он один поехал: третий день что-то нездоровится мне, а тут ещё погода, холод...
   - А вот и хорошо бы, знаете ли, рюмочку, другую рябиновочки!.. - старался рассеять печаль на лице Игнатия Иваныча гробовщик.
   - Нет, уж я домой! Вы всё с братом переговорите...
   Игнатий Иваныч протянул было руку гробовщику, чтобы распроститься с ним, но Порфирий Иваныч остановил его вопросом:
   - Что ты, Игнатий, и вправду нездоров?
   - Да!.. Страсть, как больно под ложечкой!..
   - Ну, хорошо, до свидания, я вечером заеду к тебе! - решил Порфирий Иваныч, не заметив лжи брата и проникаясь сожалением, что вытащил его из дома в такую скверную погоду.
   Игнатий Иваныч распрощался и ушёл, а брат его вместе с гробовщиком прошли в мастерскую.
   Громадная квадратная комната подвального этажа, в четыре окна, выходивших во двор, была занята мастерской гробовщика. В мрачном и душном помещении стоял шум и грохот от ударов топоров и молотков, лязга и шипения рубанков и пил. Одни рабочие строгали доски, другие пилили, третьи сколачивали остов громадного гроба... В углу, налево, двое рабочих обивали светлым глазетом только что сколоченный небольшой гробик, а рядом с ними у стены рыжий, замазанный краскою, маляр окрашивал светло-коричневой краской сосновый гроб, приставив его к промозглой и сырой стене мастерской... На длинном прилавке два подростка и мастер, видимо, начинали новую работу. На прилавке лежала длинная еловая доска, а мастер с ленточной меркой в руках обмеривал доску, намечая мелком чёрточки, где надо обрезать доску по желанию нового заказчика. В мастерской пахло красками, скипидаром и ещё чем-то неприятным и удушливым; казалось, эти сосновые и еловые доски, перенесённые в низкое помещение, утратили свой древесный запах и приобрели здесь какой-то другой...
   - Вот вам и мастерская! - говорил Силин, вводя Порфирия Иваныча в комнату.
   Гробовщик снова увлёкся и начал знакомить гостя с тонкостями производства выгодного товара. Час спустя, Порфирий Иваныч и Силин сидели в ресторане за завтраком и обсуждали план будущей совместной работы.

IV

   Распростившись с братом и с гробовщиком, Игнатий Иваныч вышел на улицу; приподнявши воротник, застегнул он пальто на все пуговицы, раскрыл зонт и, сумрачно посматривая на прохожих, подозвал извозчика. Против обыкновения не торгуясь, залез он в пролётку и приказал ехать скорее.
   В квартиру гробовщика входил он с каким-то щекочущим чувством, а вышел оттуда в подавленном и сумрачном настроении. Знакомое ему гнетущее чувство - боязнь смерти - придавило его, сковало его недалёкий суеверный ум, заполонив его одинокую мистическую душу. Ему казалось, что не в закрытом экипаже сидит он, а лежит в глазетовом гробу с медными ручками и блестящими ножками, и что крупный дождь барабанит не по приподнятому верху пролётки, а по крышке гроба, в котором он лежит ни живой, ни мёртвый... Почему-то в памяти его запечатлелся этот жёлтый глазетовый гроб, с медными ручками и блестящими ножками; будто он сам приехал к гробовщику и выбрал именно этот гроб...
   Вернувшись домой, Игнатий Иваныч прошёл в спальню, поднял на окнах шторы и лёг в постель. Перепуганная расстроенным видом его кухарка обратилась к Игнатию Иванычу с расспросами - не простудился ли он? не попал ли под конку или под извозчичью пролётку? или не вынули ли у него из кармана кошелёк с деньгами, как это случилось год тому назад на богослужении в Троицком соборе?
   - Нет, нет!.. Нездоровится мне, верно, простудился, - только и пробормотал Игнатий Иваныч и, закинув руки за голову, вытянулся на постели во весь рост.
   - Малинки бы вам, Игнатий Иваныч, попить... А?.. Есть малинка-то, прикажите заварить? - участливо спрашивала кухарка.
   Чего бы, казалось, ни предложила ему в это время старуха, он на всё бы согласился: в эту минуту Игнатий Иваныч нуждался в сочувствии других и в их совете. Ему представлялось, что если он останется один, - то непременно умрёт, а брат, по знакомству с Силиным, купит именно тот глазетовый гроб, который не выходил из его расстроенной головы, и потом его зароют в сырой и холодной могиле.
   Кухарка напоила Игнатия Иваныча горячей малинкой, одела его пальто и шубой поверх одеяла, и, крестясь и что-то нашёптывая, тихонько вышла в соседнюю комнату. Оставшись один, Игнатий Иваныч высунул из-под одеяла голову и беспокойным взором осмотрел спальню. В окна, из-за смоченных дождём стёкол, глядел сумрачный, дождливый день. Ещё большим страданием и страхом переполнилась его душа при виде серых тяжёлых туч, ползущих по небу... Одиночество пугало Игнатия Иваныча, и он позвал к себе кухарку...
   - Что, барин, что?.. Нездоровится вам?.. Вишь - и лицо-то какое бледное да худое и под глазами-то сине?-сине?!.. Дохтура не позвать ли?..
   Старуха говорила таким тоном, как будто и действительно надо было позвать доктора, хотя в этом не было никакой нужды. Игнатий Иваныч согласился с мнением кухарки, и через час явился доктор.
   Молодой человек ощупал пульс на руке больного, измерил температуру, осмотрел язык и, задавши несколько вопросов, пожал плечами и задумчиво проговорил:
   - Вы, должно быть... У вас, должно быть, была какая-нибудь неприятность?.. Ну, может быть, вы испугались чего-нибудь или получили какое-нибудь неприятное известие?
   Игнатий Иваныч молчал и вопросительно смотрел в лицо доктора, стараясь по глазам его прочесть то, чего, казалось ему, - тот почему-то не договаривает.
   - Вы очень мнительны, должно быть?.. Вот что... - наконец, проговорил доктор, стараясь сколько возможно спокойнее смотреть в глаза больного. - Жарок-то у вас, действительно, есть, небольшой... Ну, да ведь - погода-то нынче вон какая, долго ли простудиться...
   Доктор распространился ещё немного о гадком петербургском климате и о погоде последних дней; одобрив лечение малинкой, он преподал больному ещё несколько советов и уехал. После отъезда доктора Игнатий Иваныч немного успокоился, пообедал, не вылезая из-под одеяла, и лёг, обливаясь потом: малинка начала своё удивительное действие.
   Проснулся он только тогда, когда в спальне было совершенно темно, а из соседней комнаты через неплотно притворённую дверь падала узкая полоска света. Из зальца до слуха Игнатия Иваныча донёсся сдержанный говор кухарки и ещё чей-то тихий голос, по которому он скоро узнал брата.
   - Брат! Порфирий! - негромко произнёс больной.
   - Ты что это, действительно заболел и даже доктора призывал? - спросил Порфирий Иваныч, появившись в дверях спальной и поворачивая лицо в ту сторону, где стояла кровать.
   Сзади Порфирия Иваныча шла кухарка с лампой в руках.
   - Абажур надень! Фу-ты! - нервно воскликнул он, но потом успокоился, когда раскрасневшееся лицо его потонуло в тени.
   - Ну, уж, доложу я тебе, и попали мы в цель! Великолепно! Восхитительно!.. С Силиным мы почти уже до всего договорились, осталось только деньги вложить и начать новое дело... Нет, ты, Игнатий, и представить себе не можешь, как всё это хорошо! Выгодно-то как! Какой процент можно нажить, если дело расширить и новый магазинчик открыть!.. Мы покажем тогда всем этим "Конкордиям"!..
   Заметив, что брат ни звуком, ни жестом не отзывается на пламенную речь, Порфирий Иваныч склонился над постелью больного и, вытянув лицо, спросил:
   - Ты что, Игнатий, спишь?..
   - Нет! - покойно ответил тот.
   - Что же ты ничего не скажешь?..
   - Что же мне сказать-то?..
   - Как, что?.. - изумился Порфирий Иваныч, и в голосе его послышались нотки неудовольствия. - Да ты согласен?.. Согласен ты вложить деньги в это дело?
   - Нет, не могу я...
   - Почему?..
   - Так, нездоровится мне что-то...
   - Позволь! Да ведь это не вечно будет... Вон Дарья говорит, что был доктор и сказал, что всё это - пустяки, завтра ты будешь здоров...
   - Нет... - не то: здоров я или нет...
   - Ну, так что же?.. - нетерпеливо воскликнул Порфирий Иваныч.
   - А то, что я не могу вложить деньги в это... Ну, в такое дело! Не нравится оно мне! Не могу я!
   - Чудак, право! Да не всё ли равно? Если не мы с тобой, так кто же нибудь найдётся и вступит в компанию с Силиным.
   - Ну, пусть, кто хочет, тот и вступает, а я не могу и не могу!..
   Заслыша в голосе брата раздражение не на шутку, Порфирий Иваныч с минуту помолчал, но потом твёрдо заявил:
   - Ну, а я так решил вступить с Силиным в компанию и вот, потом ты увидишь - какую рыбку выпустил из-под самого носа!..
   Порфирий Иваныч также вспылил и, твёрдо ступая по скрипучим половицам, прошёлся по комнате. Игнатий Иваныч следил за неуклюжей тенью брата, которая двигалась то по стене, то по потолку, и думал о своём здоровье, о докторе, силясь припомнить его последние слова и сожалея, что дал ему за визит только рубль, а за его слово утешения можно бы было дать два и даже три рубля...
   Порфирий Иваныч немного посидел, побарабанил пальцами по ручке кресла и, повторив ещё раз, что делается компаньоном Силина, ушёл.
   В эту ночь Игнатий Иваныч долго не мог заснуть, борясь с невесёлыми, ещё никогда не испытанными им чувствами и настроениями. Чудилось ему, что в нём, помимо воли, выросла и поднялась какая-то сила, и сила эта нудной тяжестью давит мозг и сердце... Смерть во всём чудилась ему, и это отравляло всё его существование.

V

   Всё, что было раньше обычным в жизни Игнатия Иваныча, изменилось с этого неприятного визита к гробовщику Силину. Ещё никогда так властно и так продолжительно не овладевала им мысль о смерти. Каждая беспокойная и бессонная ночь не ободряет Игнатия Иваныча, начавшийся день ничего хорошего не сулит, а будущая ночь, как только наступят сумерки, пугает сходством с предыдущей, и кажется нервно расстроенному человеку, что чем дальше - тем будет всё хуже и хуже, и, наконец, явится тот страшный итог всему, которого он теперь так боится!..
   Игнатий Иваныч похудел и побледнел. Проснувшись утром после короткой и тяжёлой дремоты, поднимал он отяжелевшие веки и печальным взором осматривался по сторонам. Как всегда, усаживался он за круглый стол перед диваном, пил чай с лимоном и развёртывал чахлый листок уличной газеты. Чтение, впрочем, уже не интересовало его так, как раньше. Бывало, прежде всего он обращал внимание на то, какие в городе назначены аукционы, торги и распродажи, далее его интересовал отдел биржи, справок, и иногда Игнатий Иванович заглядывал в рубрику описания скачек, при чём нередко с неудовольствием прочитывал имена некоторых рысаков, напоминавших ему его неудачи. А теперь, развернёт он газету, посмотрит для чего-то на число и номер, потом отложит неинтересный лоскут бумаги в сторону и погрузится в мрачное размышление. Как гвоздь какой-то, ржавый и режущий, сидит в его мозгу одна и та же мысль. С напрасным желанием отогнать её, он усиленно вызывает воспоминания прошлого, но это прошлое было так бедно, плоско и бледно, что в памяти не осталось ни одного штриха, который теперь остановил бы внимание.
   Игнатий Иваныч родился в Петербурге, здесь же провёл годы детства и юности, учился в коммерческом училище, а потом начал служить. За всю эту жизнь он ни разу не выезжал из столицы дальше Парголова, где жил когда-то вместе с родителями, и дальше Сиверской, где когда-то отдыхал одиноко. За всю эту жизнь он дышал атмосферой петербургских дельцов, сначала в лице покойного отца, потом в лице сослуживцев, знакомых и тех многочисленных клиентов банка, где служил. Получил он после смерти отца наследство, и только одно в его жизни изменилось: он перестал служить в банке, ставши теперь уже и собственной персоной в ряды клиентов. Денежные дела, спекуляции, торги и аукционы остановили его внимание, и под руководством смелого брата Игнатий Иваныч попал в новую струю жизни; прошли какие-нибудь полтора десятка лет такой жизни, и вся психика его переменилась... И вдруг теперь, когда в банке на имя Игнатия Ивановича лежит не один десяток тысяч рублей - он хил и бледен и, хотя ещё и не так слаб телом, но уже болен душой. И вот, целые дни одиноко сидит Игнатий Иваныч в своей квартирке старого холостяка и борется с тяжёлой мыслью о жизни и смерти... Жизнь прожита вяло, однообразно и неинтересно, если не считать тех моментов душевного подъёма, когда что-нибудь удавалось в области денежных предприятий; смерть - ещё неиспытанный источник, к которому судьба толкает слабого Игнатия Иваныча, и вот-вот прикоснётся он к роковой чаше и уснёт надолго... навсегда.
   Почему это раньше только жизнь останавливала его внимание? Только она одна и влекла его, - и ограниченный, тупой делец шёл навстречу ей и срывал её цветы, подчас не распустившиеся, подчас увядшие и всегда отвратительные, с противным запахом? Почему это раньше только деньги были божком Игнатия Ивановича, а всё остальное казалось идущим на поклонение этому божку? А теперь знакомое представление - смерть - стало живее и грознее, а старое ощущение - страх - отравляющим каждый длинный день скучной жизни?..
   Игнатий Иваныч вздрогнул и повернул лицо от стены, на которой до этого он рассматривал неуклюжий рисунок полинялых и замазанных обоев...
   На столе, в простенке между окон, стояла лампа под зелёным абажуром, яркими пятнами отражаясь на полу и на потолке и оставляя остальную часть комнаты в полумраке. На комоде, между подсвечниками с нетронутыми свечами, стоял круглый металлический будильник, с белым циферблатом и с медленно движущимися стрелками. Не раз в продолжении вечера взгляд Игнатия Иваныча останавливался на этих чёрных стрелках, и на лице его, при этом, отражалось выражение муки, по глазам же одержимого бессонницею человека нельзя было прочесть никакой мысли: желал ли он, чтобы стрелки эти двигались скорее, или, наоборот, пусть они медленно двигаются одна за другою, переползая с одной цифры на соседнюю, замедляя всесокрушающее время и отдаляя страшный конец бытия...
   В халате, с расстёгнутым воротом рубахи, Игнатий Иваныч спустил ноги с кровати, ощупал пальцами мягкие войлочные туфли, опустил в них ноги, стал и тихо подошёл к часам. Стрелки показывали без четверти двенадцать. Глухая полночь - страшный мистический момент! С детских лет внушали Игнатию Иванычу страх перед этим таинственным моментом, и вот, все эти дни, он не может заснуть, не может потушить лампы, пока обе стрелки часов, слившись под самой верхней цифрой, немного передвинутся вправо, разойдутся и потом длинная перегонит короткую... Игнатий Иваныч вздохнул и перешёл к столу. На серой вязаной скатёрке, залитая светом лампы, лежала толстая, старинная книга в кожаном переплёте и с пожелтевшими листами славянской печати. Эта единственная в библиотеке Игнатия Иваныча забытая книга, доставшаяся ему от отца, целые годы лежала в комоде с бельём, и только теперь он извлёк её оттуда, и, когда на душе пусто и мрачно, и необъяснимый страх смущает её, - Игнатий Иваныч раскрывает забытую книгу, перелистывает толстые, пожелтевшие от времени, страницы и ищет слова успокоения и радости.
   Когда-то давно-давно, чужие, неизвестные ему люди целые века прожили в неведомой земле, скитаясь в поисках счастья по знойным пустыням под палящими лучами солнца... Мощные величавые фигуры людей выступают из тьмы времён, а Игнатий Иваныч, слабый и жалкий человек, ищет себе покоя на страницах истории этих больших людей и остаётся глухим к живому слову; книга нема для него...
   Чёрствый и ограниченный делец, посвятивший всю свою жизнь золотому тельцу, он заглушил в себе все лучшие чувства и мысли... Когда-то, в школе, ему навязали готовые мысли из другой вечной книги, и он бессознательно воспринял их, а потом, когда не одно десятилетие отделило его от школы - он забыл, что ему говорили когда-то; и жил человек с затасканными правилами жизни, делая то, что делают другие, так же, как и они - слепо... А когда страшный призрак смерти напомнил о себе, и от жизни повеяло холодом и могилой, в сердце не оказалось ободряющего чувства, в голове не нашлось руководящей мысли...
   И Игнатий Иваныч закрыл забытую книгу и опустил на руки отяжелевшую голову...
   Вместе с уединением от жизни и её тревог Игнатий Иваныч сделался религиозным, почти каждый день посещал церковь, терпеливо выстаивал богослужение, а возвращаясь домой, предавался религиозным размышлениям и читал Библию. В зальце и в спальне дни и ночи горели неугасаемые лампады; кухарка с удовольствием ухаживала за ними, подливая масла, а Игнатий Иваныч по ночам скорее засыпал в бледно-красных лучах мерцающего пламени. Иногда по вечерам он беседовал со старушкой, в надежде найти в её невежественной душе отклики своим духовным запросам, и скучный вечер тянулся не так заметно. На все религиозные и подчас туманные рассуждения Игнатия Иваныча старушка кивала головою и однотонно повторяла:
   - И-и! Игнатий Иваныч! Никто, как Бог! Никто, как Бог!
   С братом Игнатий Иваныч виделся редко. В начале Порфирий Иваныч заходил к нему несколько раз, заводя разговор на тему о своём новом предприятии, по-прежнему стараясь склонить брата на участие в совместной работе, но потом ему пришлось отказаться от попыток, и Порфирий Иваныч посещал брата лишь для того, чтобы справиться о его здоровье.
   Великим постом один новый знакомый Игнатия Иваныча, старик монах, посоветовал ему съездить в Новгород, помолиться и поговеть в одном из монастырей. Игнатий Иваныч послушался совета монаха и, вернувшись из монастыря покаявшимся, немного успокоился...
   Вскоре после возвращения Игнатия Иваныча, к нему зашёл брат и долго беседовал. Игнатий Иваныч рассказывал о подробностях своей поездки, о монастыре и о жизни монахов; с особенным воодушевлением рассказывал он о том, как живут схимники, проводя день в посте и молитве.
   - Уж ты и сам не надумал ли в монастырь? - со скрытым беспокойством спрашивал Порфирий Иваныч.
   - Нет, уж куда нам с тобой, с грязными-то душами! А вот посмотреть на них, на их праведную жизнь, помолиться, да и...
   - Ну что "да и"?..
   - Да и умереть в мире и благочестии, - докончил Игнатий Иваныч.
   - Ну-у! Пошёл опять! Подожди, успеешь умереть-то! Вечно жив не будешь, - возражал Порфирий Иваныч.
   Его вдруг осенила страшная мысль, от которой ему стало даже не по себе. "А вдруг, - подумал Порфирий Иваныч, - уйдёт брат в монастырь, и денежки все там с ним ухнут: пожертвует на что-нибудь там"...
   Порфирий Иваныч повернулся на стуле и заговорил громко и воодушевлённо. Отстранив неприятную для себя тему о монастыре, он старался заинтересовать брата другим, рисуя перед ним будущее полным успеха на поприще денежных предприятий, но Игнатий Иваныч оказался плохим собеседником.
   Как-то раз Порфирий Иваныч пришёл к брату возбуждённый и разговорчивый больше, чем когда-либо. Игнатий Иваныч встретил его с обычным мрачным выражением в глазах.
   - Что-то ты сегодня сияющий? - только и спросил хозяин у гостя.
   - А у тебя так, брат, "нос на квинту!" А это куда хуже! Заживо ты себя погребаешь!
   Игнатий Иваныч ещё больше нахмурился и отвернулся к стенке, натягивая на себя полы халата.
   Порфирий Иваныч посмотрел на спину брата, на его лоснящуюся красную шею и, улыбнувшись, спросил:
   - Ты, как будто, и не рад моему приходу?
   - Почему ты думаешь? - после паузы спросил Игнатий Иваныч. - Не люблю только я, когда ты вот с такой сияющей физиономией.
   Мнимо больной повернулся на левый бок и пристально посмотрел в лицо брата.
   - Но позволь... с чего же мне-то приходить в уныние?.. - с недоумением произнёс Порфирий Иваныч и развёл руками. - Впрочем, дело не в этих разговорах. Пришёл я к тебе, чтобы поднять тебя с постели, да встряхнуть получше, чтобы ты хоть немножко на человека походил...
   Порфирий Иваныч пересел на постель брата и, обхватив его за талию, начал:
   - Дело, брат, отыскалось новое! Слышишь. Мы с Петром Флегонтычем устраиваем склад велосипедов, пишущих машин... ну, там и других разных новейших изобретений... По-братски с удовольствием бы я принял тебя в компаньоны, ты скоро и сам убедишься, как это выгодно... Понимаешь, товар этот идёт страсть как!
   Порфирий Иваныч немножко помолчал, как бы ожидая ответа со стороны брата и, не дождавшись, продолжал:
   - Ну, я понимаю... Положим, не в твоём духе гробами торговать, так ведь и другие дела есть!.. А то, посмотри на себя - жалость смотреть! Ханжой какой-то сделался ты, по монастырям разъезжаешь. Не могу же я смотреть на это хладнокровно!..
   Расправив кисточку пояса, которым был опоясан брат, Порфирий Иваныч помолчал с секунду и снова продолжал:
   

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 377 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа