Главная » Книги

Андреев Леонид Николаевич - Иван Иванович

Андреев Леонид Николаевич - Иван Иванович


    Леонид Андреев. Иван Иванович

--------------------------------
  OCR Pirat --------------------------------

    I

  На Иване Ивановиче было новое пальто - совершенно новое, великолепного сукна, серого, с нежным, серебристым оттенком. Ему не советовали брать такой цвет - марок и вообще не практичен, но он был молодой человек и желал быть красивым. И он был красив, и на душе было радостно и гордо; и если нельзя было вообразить себя генералом или гвардейским офицером, то, во всяком случае, ясно чувствовалось, что он лучший изо всех околоточных надзирателей, какие есть в Москве и, быть может, даже в других городах.
  Сзади, в двух шагах за Иваном Ивановичем, шли трое городовых в черных шинелях, башлыках и с ружьями.
  Ружей они не умели держать, они им мешали и только нагоняли страх; и лица были у них мрачные, недовольные, а шаги они делали короткие, точно сберегали пространство и старались сохранить запас его позади себя. Они боялись дружинников. Но Иван Иванович не боялся и шел молодцевато, с легким вывертом. В городе уже стреляли, но в ихнем участке было тихо, и только в двух-трех местах достраивали запоздалые баррикады. И на нем было новое пальто.
  Из-за угла показалась чья-то голова и скрылась; и вдруг сразу высыпала черная кучка народу, и из середины ее кто-то выстрелил прямо в Ивана Ивановича, - как будто вся черная кучка сказала ему: ах! Городовые убежали, Иван Иванович тоже повернулся, чтобы бежать, но сзади крикнули:
  - Стой! Застрелим!
  Ноги от страху онемели, затряслись, и он остановился. От всего себя он чувствовал одну только спину, неподвижную, серую, широкую, как глухой забор, мимо которого не пролетит ни одна пуля. И повернуть ее он не мог, так спиною и встретил дружинников, которые сзади несколькими парами рук схватили его за плечи, за руки и даже за шиворот. Повернули.
  - Как фамилия? - спросил один. В руке у него был револьвер браунинг.
  - Товарищи! - сказал Иван Иванович.
  - Ну-ну! - грозно окрикнул кто-то.
  - Граждане, - поправился Иван Иванович. Некоторые засмеялись, но тот суровый, что окрикнул, так же сурово и с отрицанием сказал:
  - Дай ему по харе, чтобы не брехал. Дурак!
  Иван Иванович закрыл глаза, но его не ударили, а снова спросили о фамилии.
  - Авдеев, - солгал он.
  Дружинники переглянулись: такого, с такой фамилией не знали, - ничем не был замечателен. Обыскали его, но ничего не нашли в новеньких, чистых карманах, - ни бумаг, ни писем; только в одном нашли гребешочек и зеркальце и без сожаления бросили их в снег. Иван Иванович приободрился и сам помогал вывертывать карманы, а вначале не мог.
  - А револьвер-то? - сказал кто-то. - Забыли?
  - Давай револьвер. Живее!
  Околоточный торопливо начал отстегивать кобуру, исподлобья дружелюбно оглядел дружинников и улыбнулся.
  - Сделайте одолжение. Но только разве это оружие? Вот у вас револьверы настоящие, а у нас что, казенные, в двух шагах собаку не застрелишь. Честное слово! Извольте. Да шашку-то, шашку не забудьте, или как она называется - селедку.
  Но шашка была свеже отпущена, остра, и на шутку Ивана Ивановича никто не отозвался. Один из дружинников, молодой, краснощекий, сияющий, схватил шашку и перепоясал ее через плечо.
  - Вот так!
  - Оставь, Василий! Зачем на глаза лезть!
  - Ну вот! Пригодится.
  Иван Иванович тоже покачал головой и скромно спросил:
  - Можно идти теперь?
  - Что!? - удивился тот, суровый. И удивление его было так тяжело, зловеще и страшно, что снова смертельный ужас охватил околоточного, и снег перед его главами точно почернел, а вокруг черных фигур появились какие-то странные, светлые ореолы. И вее закачалось.
  - Неужели? - нелепо сказал он, и рот его чему-то смеялся, а побелевшие глаза вылезали из-подо лба и дико таращились.
  - Не стоит, - сказал первый, тот, что допрашивал Ивана Ивановича. Но суровый настаивал.
  - А по-моему, стоит. Всех их стоит. А если вам уж так его жалко, так давайте я. Ну-ка, ты, пойдем, воговорим!
  - Не стоит! - поддержали другие. - Ну его!
  Оставьте его, Петров.
  Петров сердито пожал плечами, посмотрел прямо в вытаращенные глаза околоточного и отошел в сторону.
  - Делайте как хотите, - равнодушно смазал он.
  - Господи! - сказал Иван Иванович, провожая его глазами, и перекрестился. Посмотрел ига всех и еще раз перекрестился. - Ну и человек. Вот так человек!
  Дружинники собрались в кружок и стали советоваться, как поступить с околоточным. Это был первый их пленный, и они не знали, что с ним делать. И молодой, сияющий, с шашкой через плечо, засмеялся, хлопнул Ивана Ивановича по плечу и предложил:
  - Пусть-ка идет строить баррикаду. Народу у нас мало, а он парень здоровый. Верно? - И он подмигнул Ивану Ивановичу.
  - Как же это? - удивился тот. - В моем положении, и вдруг...
  - Вы, быть может, предпочитаете поговорить с товарищем? - вежливо осведомился первый дружинник, указывая на Петрова.
  - Нет уж, бог с ним! - отмахнулся рукою околоточный; дружинник засмеялся, и только Петров нахмурился еще больше и отвернулся. - Я ведь, собственно, ничего не имею. Помочь так помочь, с большим удовольствием. Вот только костюм у меня неподходящий.,"
  - Мы вас не уговариваем...
  - Да нет же, господи, я с большим удовольствием. Пальто вот действительно жалко, вы сами понимаете, - а я что же!
  Он говорил развязно и с большим достоинством, но страх не покидал его и маленькой мышкой бегал по телу, а минутами воздух точно застревал в груди и земля уходила из-под ног. Хотелось скорее к баррикаде, казалось, что когда он возьмется за работу, никто уже не посмеет его тронуть. Дорогою - нужно было пройти с четверть версты - он старался быть дальше от Петрова и ближе к молодому, сияющему, и даже вступил с последним в беседу:
  - Вот говорят, полицейский, такой-сякой, крючок и прочее. А только как же без полиции, сами рассудите.
  Когда господь бог изгнал из рая Адама и Еву, кого он у дверей поставил?.. Вот оно откуда еще началось!
  - Товарищ, вы слышите? - смеясь, окликнул молодой Петрова.
  Петров остановился и, не гладя на товарища, сказал околоточному:
  - Ты свое остроумие оставь. Они тебя помиловали, а я тебя не миловал. Услышу твой голос, видишь, - он показал браунинг, - так в голову и всажу. Гадина!
  Иван Иванович обиженно замолчал и всю дорогу шел молча, скучный и подавленный. Оглядываться он боялся, и на себя поглядеть как следует боялся, и было страшно и за себя и за пальто, которое он разорвет или испачкает. Так и шел, стараясь только не ускорять и не замедлять шага против остальных, а они шли неровно, то быстро, то тихо, как нарочно. Один раз молодой, сияющий потихоньку от Петрова подмигнул ему, но Иван Иванович угрюмо отвернулся: ему было очень нехорошо. А молодой нагнал Петрова и тихо сказал ему:
  - Напрасно вы так, товарищ. Он, ей-богу, ничего.
  Конечно, невежественный, темный, а когда-нибудь и он поймет... Все поймут.
  Петров хмуро повернул костлявую голову с темными запавшими глазами - и встретил задумчивые, тихо сиявшие глаза. Они сияли тихо, до самой глубины своей, и глядели широко, с радостью и удивлением. И было, мучительно глядеть в их светлую глубину, и хотелось разбудить его и крикнуть.
  - Все поймут, товарищ, поверьте, - повторил молодой, и Петров кротко согласился:
  - Может быть, - и шутливо крикнул околоточному: - Ну что, крючок, очухался?
  - Оставьте, пожалуйства, ваши насмешки, - обиженно ответил Иван Иванович и, испугавшись своей дерзости, добавил: - Сами же велели молчать, а теперь... Это, что ль, баррикада-то? Ну, и нагородили!..

  II
  В действительности народу было много, работа шла веселая и живая, и Иван Иванович долго не мог никуда приткнуться. Пробовал и тащить, и подпихивать, и вязать проволокой, но все у него выходило не так, и его прогоняли. Просто он не понимал назначения баррикады, - она казалась ему странной и нелепой игрушкой, сооружаемой какими-то баловниками для непонятного баловства, и что нужно сделать для того, чтобы она стала лучше, он не догадывался. И вид имел бестолковый, растерянный и даже печальный, так как очень беспокоился к тому же за пальто. Одну полу он уже успел испачкать, и по серебристому сукну проходила скверная темная полоса. Подумал - и пошел жаловаться к Петрову.
  - Не знаешь? - презрительно сказал тот. - Видишь вон столб телеграфный? Ступай и пили.
  - Да у меня и пилы нет.
  - Поищи.
  И опять его гоняли от одного к другому, но наконец нашел пилу и даже подручного для работы, какого-то старого рабочего.
  - А ты бы шинель-то снял, - посоветовал рабочий. - Пальто хорошее, жалко, как испортится, да и работать легче.
  - Боюсь, украдут, - сказал околоточный.
  - Ну вот! - удивился старик. - Кому оно нужно.
  Тут, брат, граждане, а не воры...
  - Рассказывай! - не поверил Иван Иванович, но пальто снял, сложил комочком изнанкой наверх и осторожно положил на подоконник, так, чтобы оставалось на виду.
  Работа пошла легко, и все вокруг как-то посветлело, стало проще и понятнее. Попригляделся околоточный и к народу, и народ был все простой, такой, с каким он привык и умел обращаться: рабочие, какие-то мужики, полугоспода, приказчики из лавок. Были и женщины.
  - Смотри-ка, - сказал Иван Иванович, - и бабы тут. Тоже работают.
  - А отчего же им не работать. Всяк должен свою лепту.
  - Выдрать бы их за эту лепту, вот что.
  - Ну и гадюка же ты! - удивился рабочий. - Тебе-то они чем помешали? А еще скажешь, позову ребят, они тебя научат, в лучшем виде все поймешь.
  - Граждане, а деретесь, - упавшим голосом возразил околоточный.
  - Мы-то граждане, а ты-то сволочь. Вас да не бить, кого же тогда бить?
  И опять стало скучно и беспокойно. Невдалеке стоял Петров и искоса наблюдал, и все кругом было враждебное, злое, обидное в своей веселости. Еще вчера он был лучше их всех и каждому мог дать по морде, а сегодня они считают себя лучше, а сами грязные, оборванные, подлецы. Шагах в пятидесяти, у лавки, стоял лавочник, толстый, седой, и, заметив его, Иван Иванович осклабился и закивал ему головой: первый, наконец, хороший человек. Околоточный часто забегал к нему в магазин поговорить по телефону, знал его и понимал, что и ему теперь противно смотреть на это безобразие.
  И действительно, лавочник строго и внимательно глядел на выраставшую баррикаду, потом неодобрительно закачал головой и скрылся в дверях.
  - Ага! - сказал околоточный.
  - Ты что?
  - Ничего, так. Рано вы в граждане записались.
  - Ты опять?
  Лавочник вышел. Впереди себя он катил огромную пустую бочку, подкатил ее к баррикаде и поставил. Поглядел издали, подперши щеку рукой, выхватил у соседа топор и разбил бочку, так что острыми ребрами своими она расползлась в стороны, как своеобразный букет. И среди других голосов и смеха послышался и его густой и самодовольный смех.
  - Попробуй-ка, перескочи!
  Пытался Иван Иванович для доклада приставу запомнить работавших, но, кроме седого лавочника да одного дворника, который со двора таскал один какие-то огромные бревна, никого признать не мог. Да и Петров, заметив его внимательные, изучающие взгляды погрозил ему пальцем, и Иван Иванович скромно опустил глаза. "Привязался", - подумал он, а рабочему насмешливо, но тихо фыркнул:
  - Даже и смотреть нельзя, скажите пожалуйста, какие цацы!
  - Глаз-то у тебя нехороший, - серьезно заметил етарик. - Напрасно они тебя взяли. Самое бы хорошее:
  иовееить тебя на баррикаде заместо красного знамени.
  И дешево и сердито!
  - Что же тут хорошего!
  Рабочий, видимо, шутил, но Иван Иванович не МОР разобрать, где кончается шутка и начинается серьезное, и сердце у него порывами начинало сильно трепыхаться и начиналась изжога, как будто он много съел дурного, прегоркшего масла. Но проходил час и другой, и никто его не трогал, хотя многие грозились, а один мальчишка снежком залепил ему в голову. Мальчишку ебругали, а Иван Иванович совсем успокоился и за себя и за пальто и уже начал понемногу распоряжаться и повышать голос:
  - Куда кладешь?! За тот конец бери! За тот, говорю. О господи, вот же народ бестолковый!
  Теперь он понимал, что такое баррикада.
  - Упри его концом сюда, так, - чтобы остряком оно вперед. Так, верно!
  И уже развязно подходил к Петрову:
  - Господин Петров! Извольте приказать, чтобы ваши товарищи помогли мне снять вывеску. Мы ее посередке поставим.
  Петров, не оборачиваясь, коротко отвечал:
  - Убирайся вон.
  - Как же это так? - пожимает околоточный плечами, но на время затихает и сжимается, поглядывая как-го исподнизу, как побитая собака. А потом снова овладевал положением и постепенно повышал голос, сразу, впрочем, переходя на шепот, когда встречался взглядами с Петровым. Необходимо было показать, что он хоть и без пальто, но лучше других, чище и благороднее.
  - А вы бы, сударыня, лучше не за свое дело не брались, - сказал он женщине в платке, которая привезла на салазках вязанку дров и сбросила в баррикаду. - Лучше бы вашему мужу щи готовили, - а не политикой занимались.
  Он сказал тихо, спокойно, а женщина вдруг закричала, так что отовсюду посыпал народ.
  - Что!? Это ты мне говоришь? Мне? Мужа моего слопал, а теперь мне говоришь!
  И со всего размаху ударила его по щеке. Он схватил ее за платок и сорвал, но тут сразу десяток рук вцепились в него и приковали его к месту. И опять от ужаса онемели ноги.
  - Я не виноват! Она... Я не виноват, честное, благородное слово! Я ей сказал...
  Женщина плакала, сидя на салазках, к дружинники смотрели угрюмо. Петров глядел долго и внимательно и не выдержал - плюнул.
  - Гуманность! - сказал он презрительно.
  - Господин Петров! Господин Петров! - звал его околоточный. - Я ей сказал...
  - Молчать!
  И опять жизнь Ивана Ивановича, как ему казалось, повисла на волоске. Но женщина повязала платок, улыбнулась сквозь слезы и сказала:
  - Ну его к богу.
  Пришел молодой, сияющий. Он куда-то уходил и только сейчас вернулся, радостный и возбужденный.
  - Надо его на нашу квартиру. Я был там, говорят, - всех доставляйте сюда. Хорошо!
  - Что хорошо? - спросил Петров.
  - Так. Все хорошо. Погода хорошая.
  Когда Василий и двое других дружинников повели Ивана Ивановича, он вдруг остановился и громко закричал:
  - А пальто? Я не могу без пальто. Мне холодно.
  Я простудиться могу.
  Вернулись и взяли пальто. Оно так и лежало комочком, как положил его Иван Иванович. Шли молча и торопливо, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь; на Ивана Ивановича и его новое пальто не обращали никакого внимания. Теперь, когда было столько случаев расстрелять его и его не расстреляли, он проникся уверенностью, что и впереди ему ничего серьезного не грозит, и смотрел на своих спутников с презрением.
  - Послушайте, вы, - сказал он молодому, - как вы шашку нацепили? Разве так носят?
  - А что? - спросил тот.
  - А то. По ногам бьет, вот что. Подтянуть надо.
  - Сойдет и так, - засмеялся молодой. - Сие не есть важно.
  "Сие, - подумал Иван Иванович. - Вот еще дурак:
  cие, - и с отвращением сплюнул.
  - Куда вы меня ведете-то? - грубо спросил он.
  Один из дружинников сердито взглянул на него и оборвал:
  - Молчать!
  И опять словно тяжелая крышка захлопнулась над головой околоточного. Стало душно и нехорошо, и хотелось не то плакать, не то ругаться, не то просить о чем-то. Совсем недалеко, где-то за белыми крышами, посыпались частые выстрелы. Дружинники остановились и беспокойно оглянулись.
  - Надо свернуть, - сказал один.
  - Ничего, пройдем, - ответил молодой.
  - Лучше свернуть, - поддержал другой и вынул револьвер. - А у вас есть револьвер, товарищ?
  - Нет, - беззаботно ответил Василий. Оказалось, что у всех троих был только один револьвер, и Иван Иванович злорадно улыбнулся. "Так, так", - подумал он.
  Свернули в коротенький, безлюдный переулок, густо покрытый давно не сгребаемым снегом. Но не успели сделать и нескольких шагов, как из-за поворота вылетел беспорядочной лавиной отряд драгун, человек двадцать пять или тридцать. Прошла только минута или полминуты, и все изменилось: дружинник, у которого был револьвер, одной струей выпустил все заряды и убежал за угол; еще раньше убежал его товарищ. А Василий зацепился за шашку, попавшую ему между ногами, упал, и верхом на нем сидел околоточный, бил его кулаком по затылку и не кричал, а шипел что-то, какое-то бесконечное свистящее ругательство.
  Иван Иванович торжествовал. От бурного ликования, от ненависти, от злобы он как будто терял мгновениями сознание и захлебывался словами. Он то смеялся, то начинал обиженно плакать, то визгливо вскрикивал что-то непонятное и все порывался ударить Василия, которого держали за руки драгуны. Постепенно из криков, ругательств и плача выделились визгливые слова:
  - Этот самый! Этот самый!
  Он бесконечно повторял: "этот самый!" - вкладывая в эти слова весь свой страх, и ненависть, и обиду...
  Толстый офицер неподвижно сидел в седле и тусклыми глазами смотрел попеременно то на околоточного, то на пленника.
  - Так как же? - сказал он, задыхаясь. - Расскажи, как там было. Покороче!
  Иван Иванович рассказал, но не так, как было, а по-своему, и главным виновником нападения выставил Василия. И все время тыкал в него пальцем и кричал;
  - Этот самый!
  Василий молчал, был страшно бледен, и губы его дрожали. Снизу лицо его озарял чистый, еще не загрязненный снег, сверху падал на него отсвет холодного, белого зимнего неба, и не было уже молодости в этом лице, а только смерть и томление смерти. Сразу все кончилось. Сразу обрывалась жизнь, которая еще сегодня цвела так пышно, так радостно, так полно.
  Все и навсегда кончалось: глаза не увидят, и уши не услышат, и мертвое сердце не почувствует. Все кончилось.
  - Так как же? - сказал офицер. - Надо его расстрелять. Он вас расстрелять хотел, а мы его расстреляем. Вот и будет хорошо.
  Солдаты уже прицелились, когда офицер широко раскрыл глаза и закричал:
  - Стой! Вы куда же это его поставили, а?
  Солдаты не понимали.
  - К окнам поставили, идиоты! Стекла побьете.
  К стенке поставить. Ну, так. Валяй! Нет, погоди. Ты, слушай, отвернись! Не понимаешь? Спиной стань.
  Он тихо ответил:
  - Не хочу.
  - Что? Что ты там бормочешь?
  Он так же тихо повторил;
  - Не хочу.
  Иван Иванович громко засмеялся. Толстый офицер перевел на него тусклые и странно-добродушные глаза и сказал:
  - Чего вы смеетесь? Это его дело. Не хочет, так не хочет. Ну, валяйте.
  Когда все кончилось, офицер приказал одному солдату отдать свою лошадь Ивану Ивановичу, а самому сесть позади товарища. Уже тронулись и перешли на рысь, когда офицер внезапно закричал:
  - Стой!
  Остановились. Офицер тяжело повернулся к околоточному и озабоченно спросил:
  - А шашку-то вы взяли?
  - Вот она! - весело ответил Иван Иванович.
  - Ну то-то. Трогай!
  Теперь Иван Иванович чувствовал себя еще лучше, чем утром. В том же новом пальто он ехал на лошади, рядом с настоящим офицером, и хоть сильно подпрыгивал, но держался крепко. Жаль только, что публики не было: улица была пуста, и где-то за белыми крышами бухали пушки.
  ЛЕОНИД НИКОЛАЕВИЧ АНДРЕЕВ
  РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ
  Андреев Л.
  Рассказы и повести. Вступ. статья В. Чувакова; Худ. В. Савадов. -М.: "Недра", 1980 - 288 с.
  В настоящий сборник вошли рассказы и повести Л.Андреева 1898 - 1908 гг. Проникнутые гуманным чувством, они направлены на защиту "униженного и оскорбленного" маленького человека от калечащих его душу жизненных обстоятельств. В ряде рассказов ("Марсельеза", "Рассказ о семи повешенных", "Иван Иванович") отразился дух революционной эпохи 1905 года.
  Издательство "Художественная литература", 1979 г.
  Издательство "Недра", 1980 г
  Редактор издательства В. Н. Никитина Художественный редактор В. В. Шутько Технический редактор Н. В. Жидкова Корректоры Э. Г.Агеева, К.И. Савенкова
  ИБ Š 4441
  Подписано в печать 31.10 80. Формат 84x108 1/32. Бумага типографская Л2 Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. печ. л. 15,12. Уч-изд. л. 15 12. Дополнительный тираж 100000 экз. Заказ 336/8351-3 Цена 1 р. 50 к.
  Изд-во "Недра", 103633, Москва, К-12, Третьяковский проезд, 1/19 Отпечатано с матриц в Ленинградской типографии Š 6 ордена Трудового Красного Знамени Ленинградского объединения "Техническая книга" им Евгении Соколовой Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 193144 г. Ленинград, ул. Моисеенко, 10.
  OCR Pirat

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 304 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа