Главная » Книги

Амфитеатров Александр Валентинович - Тать в нощи

Амфитеатров Александр Валентинович - Тать в нощи


  

А. В. Амфитеатров

  

Тать в нощи
(Давний случай)

  
   Амфитеатров А. В. Мертвые боги: Рассказы. Роман
   М.: Современник, 1991.- (Из наследия).
  
   Сельцо Мартыновщину, Овечью Топь тож, совсем замела и схоронила под сугробами двухсуточная метель. Она свирепствует в морозном просторе новогодней ночи, переполняя угрюмую муть между небом и землею порывистыми перелетами снежных вихрей.
   Облака снежной, колючей, точно толченое стекло, пыли мечутся в неутомимой суетне, то взвиваясь, то приседая, то худея, то тучнея, то крутящимся столбом, то прямо напролом прущею невесть куда и откуда тучей.
   Овечьетопский помещик Антип Егорович Савросеев провел, по милости метели, взаперти целых три дня и успел за это время заскучать до унылого бешенства, какое, по-настоящему, во всю свою сласть, только захолустным людям и знакомо. На Рождестве он уговорился кое с кем из соседей, чтобы Новый год встречать у него в усадьбе. Метель эти праздничные планы разрушила, и теперь Савросеев, почти с ужасом предвкушая возможность провести в одиночестве новогоднюю ночь - да еще такую жуткую, мутную, с визгом и ревом непогоды!- не без волнения ожидает, не едут ли к нему хоть ближайшие закадычные друзья - помещик Аристов из ближнего села Алешки и тамошний же батюшка о. Викторин.
   И Аристов, и о. Викторин такие же одинокие бобыли, как Савросеев: один - старый холостяк, другой - бездетный вдовец. Все трое - люди с достатком, не обремененные занятиями, неглупые, веселые, не дураки выпить и перекинуться в картишки.
   Савросеев, назло своим пятидесяти годам, брюшку и лысине, еще и немалый Дон-Жуан. Мужики уже не раз сулили барину за последнее его качество хорошую встрепку, но он неисправим. При старых крепостных порядках Савросеев непременно завел бы сераль у себя в доме... теперь он под башмаком у своей экономки Фаины.
   - Не приедут... как Бог свят, не приедут,- бормочет Антип Егорович, расхаживая по просторным покоям своего жилья, прислушиваясь к вою бури и ежеминутно поглядывая на часы.- Вона: уж девятый... Прохор! Про-о-хор!
   Но Прохор не отзывался. Барин уже замучил его, посылая на крыльцо смотреть, какова погода, не перестало ли мести. Савросеев,- нечего делать!- натягивает на плечи обиходный волчий тулуп и, ворча, сам выходит на крыльцо.
   Ночь и плачет, и рычит, и поет, и смеется, и лешим воет, и колокольчиком заливается...
   "Эка чертов шабаш",- подумал Савросеев, плюнул и пошел в комнаты, с досадой ворча под усы:- Нечего и ждать... в такой сумбур никто не поедет... Во те и с Новым годом, с новым счастьем!
  

* * *

  
   А гости все-таки ехали. Как ни протестовал о. Викторин, человек солидный и рассудительный, против путешествия в метель, как ни молил аристовский кучер Феофил своего барина помилосердствовать, старый кутила настоял на своем и даже прицелил к компании еще заезжего в Алешки акцизного. О. Викторин, едва влез в кибитку, сейчас же зарылся в сено и, согретый тяжелой меховой рясой, крепко заснул; акцизный и Аристов, сидя за кожаным фартуком, курили, изредка перекидываясь короткими фразами. Вой вьюги, звон бубенцов, уханье кибитки на раскатах и последовательные нырки ее из сугроба в сугроб скоро надоели обоим.
   - От Алешек до Мартыновщины,- сказал акцизный,- по хорошей путине меньше часа езды; мы выехали в шесть, а вот уже восемь без пяти, но еще, кажется, не близко... Феофил! где мы?- спросил он, открывая фартук. Кучер повернул к барину голову, повязанную сверх шапки платком, и прокричал что-то.
   - А? У Никитских кустов, ты говоришь?
   - Надо полагать, что у них самых...
   - Надо полагать!- недовольно заворчал акцизный,- ты, братец, наверное знай, без "надо полагать". Этак - с вашими авоськой и небоськой - пропадешь здесь... в метель долго ли потерять дорогу?
   - Тпру...- раздалось с козел.
   - Что там, Феофил?
   - Наворотило, вашескородие!..
   Конские морды уперлись в громадный снежный бугор, Феофил слез с козел и, кряхтя, стал щупать кнутом дорогу.
   - В объезд, что ли, Феофил?- спросил Аристов. Кучер долго молчал. Потом влез на козлы и взял вожжи.
   - Слева объедем,- сказал он.
   Кони тронулись шагом. Кибитку сильно тряхнуло, кузов застонал и глубоко опустился в снег.
   - Куда ты заехал, мошенник? куда?- закричал Аристов.
   - А почем я знаю?- равнодушно возразил Феофил.
   - А! каков? "Почем знаю?!" какой же ты, бестия, кучер после этого.
   - Кучер! нешто кучеру с попущеньем естества равняться возможно? Говорил: не надо ехать, пути нет,- так не послушали, а я чем виноват? я человек подневольный...
   - Поговори, поговори у меня! завтра же расчет получишь!
   - Вся ваша воля!..
   - До завтра-то нас еще, может быть, и на свете не будет,- проворчал акцизный.
   - Типун бы вам на язык! каркает же человек Бог знает что, да еще в такую минуту!- сердито прикрикнул Аристов и стал будить о. Викторина:- Батя, а батя! полно вам, вставайте!
   - А? что? приехали?..- забормотал священник.
   - Приехали! как же! в сугробе сидим... да проснитесь же вы!
   О. Викторин поднял голову, осмотрелся.
   - Ну, а я-то что же тут поделаю?- развел руками он, фаталистически глядя в серую даль, пожал плечами, крепче завернулся в рясу и опять лег.
   - Эка флегма ходячая! Сказал бы я тебе теплое словцо, не будь ты духовным лицом...
   - Замерзнем!- со слезами в голосе пролепетал акцизный.
   - Как есть!- невозмутимо отозвался с козел Феофил.
   - Нет... у меня ряса теплая...- глухо прозвучало со дна кибитки.
   Феофил три раза ходил искать дорогу и возвращался ни с чем. Аристов пил водку из дорожной фляжки и ругался, акцизный уныло молчал, о. Викторин храпел.
   Так прошло минут десять. Вдруг со стороны долетели слабые, звенящие звуки... Кони подняли головы.
   - Колокольчик,- живо сказал Феофил, зашевелив вожжами.- И кибитка, слышно, ухает... Но, милые! вывози на устреток!
   - А может, они тоже плутают, как и мы?..
   - Все с людьми веселее.
   Аристовский и дальний колокольчик стали перекликаться, словно аукаясь. Неизвестные ездоки тоже искали мартыновщинских гостей, но чужой колокольчик звучал ровнее, быстрее, увереннее: очевидно, незнакомцы ехали по твердой полосе. Свистом, гиканьем, перекликами путники помогали звонкам и наконец нашли друг друга, съехались.
   - Кто такие?- раздался зычный окрик из чужой кибитки.
   - А вы кто?
   - Мы Сидорюки, мещане.
   - Из города?
   - В Мартыновщину,- не расслышав вопроса, дали ответ чужаки.
   - Вот и мы туда же... попутчики, значит.
   - Чудесное дело!
   - Путь-то у вас есть ли?
   - Есть. Езжайте за нами. До Мартыновщины четырех верст не осталось - дорога гладкая.
   - Вот и выбрались!- засмеялся Аристов, хлопая озябшими руками в шерстяных варежках,- а вы уж и заныли! баба!- попрекнул он акцизного.
   - И все-таки глупо, что мы поехали.
   - Э! снявши голову, по волосам не плачут. Да и что мы потеряли? Дома сидели бы, скучали, дулись в шашки, нарезались бы рябиновки, а она у меня прескверная. У Антипа же повар отличный, вишневка изумительная, сам он сыграет нам на гитаре, а Фаинку... вы его Фаинку видали?
   - Знаю. Тумба.
   - А вам в курской деревне Венеру Медицейскую подай? Эх вы, баловники!.. Фаинку плясать заставим: мастер баба на это. Что ж? не интересно, скажете?
   - Вот кабы мы замерзли или волки нас съели, был бы вам интерес!
   - Если бы да кабы росли во рту грибы! Слушать тошно. Что за молодежь нынче стала! кисляй на кисляе!
   - Что ж вы ругаетесь?
   - Я не про вас, а так вообще, факт констатирую. Возьмите меня или Савросеева: чем не молодцы? Крепыши!.. Страха не страшусь, смерти не боюсь!.. а мне за пятьдесят. В ваши годы я в прорубях купался, а о метелишках и волчишках и разговаривать бы постыдился.
   - Я, признаться, о волках так только, к слову сказал. Я другого потрухивал. Говорят, Беглец по околотку бродит.
   - Вот еще, куда его черт понесет в такую вьюгу? Он хоть и каторжник, а все небось свою шкуру жалеет.
   - Какие это Сидорюки с нами едут?- круто повернул разговор акцизный.- Я что-то не помню...
   - Скупщики. У меня с ними дел не бывает, а слыхал про них; ездят по мужикам, по средним помещикам, маклачат. Хорошие люди, ничего, хвалят их. Да! так о Беглеце-то. Нечего сказать: наградил наш Антип Егорович округу этим сокровищем! сослужил службу!
   - Право, даже странно: такое воплощенное добродушие, как Савросеев, и вдруг - довести человека до разбоя!
   - Что ж делать, батенька? Тут любовь на сцене, а "любовь - она жестокая для сердец",- сказал какой-то писатель. Вы вот Фаинку тумбой величаете, и, точно, кроме пляски и жиру за ней заслуг не имеется, а Антип из-за нее наделал пошлостей и подлостей, а Матюшка Беглец пошел из-за нее на каторгу.
   - Он, говорят, был ее женихом?
   - Нет, так женихались. Я даже полагаю, что и любить-то его она не любила. Любящая крестьянская девушка без крайней нужды своего парня не бросит и в экономки к старому холостяку не пойдет. А Фаина не из бедной семьи. Сам Беглец тогда на стену лез: отняли, опутали девчонку!.. А чего там отняли, опутали? Просто: "не искал он, не страдал он,- серебром лишь побряцал он" - и готово! Возмечтала о себе, захотелось быть барыней,- ну, значит, и баста: "в дом мой смело и свободно хозяйкой полною войди!".
   - Чего вы сегодня в стихи пустились?
   - Нельзя иначе: предмет такой... Хорошо-с... Совершился этот роман или, вернее сказать, первый том романа. Беглец ходит на деревне, как чумной, ругается, пьянствует, а Антип заперся в усадьбе со своей Еленой Прекрасной и тоже по адресу Беглеца немалую злобу пускает. Ибо, во-первых, боится, как бы Матюшка спьяну да со зла не пустил ему красного петуха, а во-вторых, ревнует свое золото, Фаиночку эту необыкновенную, к прежнему возлюбленному до умоисступления. Вдруг, мол, Фаина найдет, что у меня и нос красен, и белки с жилками, и под глазами мешки, как у Абдул-Азиса, плюнет на меня да - к старому дружку?.. А Беглец, скажу вам, малый хоть куда: цыганская этакая рожа, взгляд прямой, бойкий, плечища, грудища, силища!.. Думал, думал Савросеев, да и надумался перетолковать с овечьетопскими мироедами. Вот что, говорит, старички, давно вы подбираетесь к моим заливным лужкам, а денег у вас нет; так я, радея вашей бедности, куда ни шло, подарю вам лужки. Но и вы меня потешьте: как хотите, а упраздните Матюшку из Мартыновщицы. Старичков наших - мир этот прелестный - вы знаете: образовались! Матюшку, кстати, все они и сами недолюбливали: дерзкий малый был!- и принялись его допекать. А он что ни день, то больше дурит. Пришел как-то раз домой пьянее вина, стал бушевать. Дядя - его унимать, а он из этого дяди сгоряча только что котлет не наделал. Дядя - в волость. Вызывают Матюшку. "Ставь ведро!" - "Облопаетесь!" - "А? облопаемся? драть!" - "Не дамся!.." Пошла свалка, и... Матюшку угораздило как-то вырвать у волостного старшины ровно половину бороды... Сидя в холодной, Матюшка надумался, что дело его скверно, выломал решетку и бежал, на прощанье с Мартыновщиной подпалив свою собственную избу: полдеревни тогда выхватило пожаром. Недели через две преступника поймали в соседнем уезде, свезли в острог, судили и отправили в каторгу по чистому "виновен". Лет пять о нем не было ни слуха ни духа, а теперь он, "из дальних странствий возвратясь", опять объявился в наших краях уже не просто Матюшкой, а Матюшкой Беглецом...
   - На месте Савросеева я не мог бы спать спокойно,- заметил акцизный, зевая.
   - Беглец в Мартыновщину не пойдет, если ему жизнь дорога,- возразил Аристов,- мартыновщиновцы помнят его красного петуха и пришибут его как собаку, только покажись он поблизости: с конокрадами и поджигателями у мира расправа короткая.
   - Так-то так... А все-таки знаете... На грех мастера нет: подкрадется, как тать в нощи, да и того...
   - Эх, не так страшен черт, как его малюют! Да, кроме того, и вообще, вряд ли Беглецу долго гулять. Вся полиция на ногах, травят его, как волка, совсем загнали: вот уже с месяц, как ничего не слышно про его подвиги...
   - Жесток он, говорят, режет...
   - Да, не церемонится...
   - Эге! слышите?
   В переборе между двумя взвизгами метели в тылу у путников звякнул еще колокольчик,- яркого серебряного звона, с тем характерным, немножко гнусавым плачем, какой услышишь, лишь едучи на очень лихой тройке с очень лихим ямщиком...
   - Кусковы, надо полагать,- отозвался акцизный,- больше с той стороны некому.
   - Кусковы! где им... у них одры, им за нашими кониками не угнаться, особливо в такую кутерьму...
   - А не Кусковы - так уж не знаю, кому и быть... добрых коней по дворянству сейчас в околотке больше ни у кого не осталось. Надо полагать, кабатчик какой опозднился, тоже к Новому году домой спешит...
   Задняя тройка догоняла. Слышно было уже, как фыркали, прибавляя бегу, кони и пели полозья... И вдруг - ух! Ни Аристов, ни акцизный ахнуть не успели, как кибитка их завалилась набок, сшибленная ударом перегнавшей их задней кибитки. А кони опять провалились выше колена в снег.
   - Черти!- ругался Аристов, барахтаясь под свалившимся на него акцизным и неистово топча коленами сонного Викторина, который - спросонья не в силах разобрать, в чем дело,- только испуганно мычал и бормотал...
   Тройку Сидорюков проезжие тоже зацепили, но Сидорюки отделались счастливее - их не свалило. Они поворотили коней и выправили сбитых с пути компаньонов.
   - Какие это идолы? какие подлецы?- кричал Аристов на всю степь с пеной у рта.
   - Да мы окликали их, а им ништо!- говорил Сидорюк,- хохочут и гонят!..
   - Ни люди, ни черти, прости Господи мое согрешение,- уныло ворчал Феофил, тщетно бродя вокруг кибитки в поисках за потерянным кнутом.
   Всем стало как-то не по себе среди этой мутной ночи, таинственной, дикой и чудесной, после встречи с кем-то - не разберешь, с кем именно, но с грубым, сильным, нахальным...
   - А это уж не...- начал было акцизный и осекся.
   "А это уж не Беглец ли",- хотел он сказать, но вовремя догадался, что пугать сейчас народ не годится.
   Вскоре из снежной мглы на путников тускло глянуло издалека что-то вроде красного глаза; это было итальянское окно мезонина в барском доме Мартыновщины.
   Собаки глухо лаяли во дворах, чуя приближающиеся тройки.
  

* * *

  
   Ужин кончился, на столе остались только вино, пиво и наливка. Застольники сдерживались, пока о. Викторин был между ними, но батюшка скоро ослабел, ушел в кабинет хозяина и заснул на диване; с его уходом новогодний пир быстро превратился в оргию. Аристов бренчал что-то на расстроенных дедовских клавикордах, Савросеев как попало щипал струны гитары и сиплым голосом выводил "Барыню", скупщик Сидорюк - испитой рыжий мещанин с робкими манерами и растерянным выражением лица, плясал с экономкой Фаиной "русскую". Акцизный, сильно "на взводе", был в восторге и совершенно разошелся: топал ногами, крутил, точно конь, головой, щелкал пальцами, гикал...
   - А вы ехать не хотели!- поминутно попрекал его Аристов.
   - Ах, не поминайте, пожалуйста... глупости...- отмахивался акцизный, влюбленно вглядываясь на Фаину - большую пышную женщину, в шелковом платье, с грубоватым и не особенно красивым, но задорным лицом.
   Меньшой брат Сидорюка, широкоплечий гигант, спал за столом, опустив могучую голову на тарелку с ореховой скорлупой. Неподалеку от него сидел попутчик, взятый Сидорюками из города, чужак, васильсурский мещанин, приехавший в курскую глушь разыскивать родных - крепкий мужчина с простоватым лицом; ему было лет за сорок: русая голова и рыжая борода уже сильно серебрились. Он был не пьян и смотрел на подгулявшую компанию робко и конфузливо.
   - Онисим... или как тебя там? Вукол... Карп... черт - дьявол!- кричал Савросеев.- Что ты, братец, совой сидишь? пей!
   - Пью-с, Антип Егорович; не извольте беспокоиться, много довольны вашей лаской...- поспешно возражал мещанин, застенчиво срываясь с места.
   - Сиди, сиди!..- благосклонно увещевал Савросеев,- я, брат, не гнушаюсь, я со всеми как с ровней. Ты меня в первый раз видишь, так не знаешь моих привычек, а вот Сидорюк подтвердит. Сидорюк! горд я?
   - Ни в жизнь!- отвечал Сидорюк, яростно выделывая па.
   - Жги-жги-жги!.. плавай!- командовал Фаине Аристов.
   - Пре-е-лестно! бе-е-сподобно! фея... фея!- коснеющим языком бормотал умиленный акцизный.
   Через полчаса он был пьян до галлюцинаций. Внезапно вытаращил глаза и стал неверною рукою в воздухе совать по направлению к окну.
   - Ро... рожа... посмотрите: там... такая рожа,- лепетал он, указывая на прорез ставни...
   Но его уже никто не слушал.
  

* * *

  
   Сонная тишь. Кто из гостей был в состоянии добраться до отведенных на ночлег комнат, покоятся на постелях, васильсурский мещанин лег трупом на самом поле битвы с Бахусом. Савросеев не спит: когда он пьет много вина, то долго не засыпает; он лежит навзничь в постели, тупо смотрит на пламя ночника, слушает шорох мышей за обоями, треск запечного сверчка, стон болтов и скрип ставен под напором метели. Слушает - и чудится ему, что в доме у него завелось что-то чужое, неладное... какие-то подозрительные скрипы, взвизги и шорохи, не то мебель двигают, не то болт в ставне вынимают... ходит кто-то быстрой и легкой походкой, словно домовой танцует по половицам...
   - Фаина! Фаина!- воскрикивает он.
   А в ответ - в столовой вздох, бормотанье, падение чего-то тяжелого.
   - Да что ж это за чертовщина, наконец?
   Савросеев садится на постели и долго ищет туфли. Из щели под дверью на него тянет, как со двора, морозным ветром, пламя ночника мигает, дрожит и делает страшные тени на обоях...
   Дверь спальни тихо приотворилась, и на пороге выросла богатырская фигура васильсурского мещанина.
   - Что тебе, Вукол? Чего не спишь?
   Но Вукол делает шаг вперед. Странная улыбка расплывается у него на лице... Савросееву делается жутко: черты смирного мещанина кажутся ему не такими добрыми и глупыми, как недавно - в столовой.
   И... что ж это? Не сон ли? Вукол отстраняется от двери, равнодушно прислонившись к косяку, а в полумраке из-за него выдвигается кто-то другой, весь в снегу и инее, с сосульками на усах и бороде. На Антипа Егоровича точно плывет по воздуху давно знакомое ненавистное цыганское лицо, красивое, грозное, злобно-насмешливое.
   - С Новым годом, с новым здоровьем, барин!- слышит Савросеев глумливый привет. Слышит, хочет понять - и не понимает...
   - Что, сударь? Не ушел от Матюши? Достал я тебя?..
   Савросеев молчит и трясется. Ни силы защищаться, ни голоса звать на помощь: слишком неожиданно явилась к нему смерть. А что это - смерть, неминучая и беспощадная, старику ясно по каждой черточке в холодном и спокойном лице разбойника, по острому блеску его цыганских глаз, по жестокой улыбке, играющей на его губах, по той кошачьей небрежности, с какою Матюшка облокотился на спинку дубовой кровати и в упор рассматривал свою жертву,- так близко, что Антип Егорович чувствует его дыхание на своем лице... Савросеев хочет перекреститься, но к рукам у него как будто приросли десятипудовые гири, и, против воли неподвижный, он мутно и бессмысленно, словно приведенное на убой животное, глядит в пространство, издавая искривленными губами беззвучный и бессвязный лепет... С лица Матюшки сбежала улыбка, губы его побелели и задрожали, он стал как будто и выше ростом, и шире в плечах.
   - Ну, Антип Егорович, господин Савросеев,- медленно сказал он, тяжело и глубоко дыша,- первым делом теперича подай мне свои ключики, а вторым делом - стану я с тобой, злодеем, про обиду мою разговаривать. С любушкой твоей мы уже поговорили... Довольна... Вукол! бери его! приступай!..
  

* * *

  
   Утром, когда Аристов поднял от подушки тяжелую голову, яркий свет ударил ему в глаза. Метели как не бывало, за окном далеко кругом лежала необозримая снежная равнина, сплошь розовая в лучах раннего солнца. Розовый свет на белых обоях мезонина, розовые узоры на обледеневших окнах. Избушки курились, и дым прямым столбом тянуло к безоблачному небу. Безветрие и холод. В доме мертвая тишь.
   Аристов сунул ноги в туфли и спустился из мезонина во второй этаж, где была спальня Савросеева. Резким холодом потянуло ему навстречу из столовой, где вчера совершалась попойка. Он вошел и обомлел перед вывороченным окном, у которого ночная метель успела набросать громадный, в уровень с подоконником, сугроб.
   - Разбой!- заорал он не своим голосом и переполошил весь дом.
   Вошли в спальню Савросеева. Помещик лежал поперек кровати навзничь, касаясь пола запрокинутой, почти что напрочь отрезанной головой... Выражение мертвого лица было ужасно. Видно было, что над стариком долго и мучительно потешались, прежде чем покончили мстительную игру!.. Бросились искать Фаину и нашли - под тем сугробом, что намела за ночь в открытое окно вьюга.
   Чьею работою было это преступление, всем было ясно, но - как оно совершилось? Напрасно переглядывались все, в ужасе и недоумении... И куда пропали убийцы? Розовая степь кругом лежала мирная, улыбающаяся, безответная.
   С дикою ночною метелью прокралась смерть в Мартыновщину и с дикою ночною метелью умчалась из нее. Умчалась и все следы за собой, как помелом, замела.
  

Примечания

  
   В сб. "Мифы жизни" помещен в разделе "Русь".
   Печатается по изд.: Амфитеатров А. В. Мифы жизни // Собр. соч.: Спб., 1911. Т. 10.
   Сераль - в странах Востока - дворец, его внутренние покои, а также женская половина во дворце, здесь: гарем.
   Венера Медицейская - знаменитая статуя Венеры в музее Уффици во Флоренции.
   Бахус (римск. мифол.) - бог вина и веселья.
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 404 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа