Главная » Книги

Аксаков Сергей Тимофеевич - Избранные стихотворения

Аксаков Сергей Тимофеевич - Избранные стихотворения


1 2 3


Аксаков С. Т.

Избранные стихотворения

  
   **************************************
   Аксаков С. Т. Собрание сочинений в 5 т.
   М., Правда, 1966; (библиотека "Огонек")
   Том 4. - 480 с. - с. 223-282.
   OCR: sad369 (15.08.2006).
   **************************************
  
   Содержание
  
   Три канарейки
   А. И. Казначееву
   Песнь пира
   "За престолы в мире..."
   "Юных лет моих желанье..."
   "Вот родина моя..."
   Послание к кн. Вяземскому
   Элегия в новом вкусе
   Уральский казак
   Послание к Васькову
   Роза и пчела
   8-я сатира Буало "На человека"
   Послание к брату (Об охоте)
   Осень
   Рыбачье горе
   Послание в деревню
   Стансы
   К Грише
   "Поверьте, больше нет мученья..."
   "Сплывайтеся тихо..."
   "Вот, наконец, за все терпенье..."
   К Марихен
   "Рыбак, рыбак, суров твой рок..."
   Послание к М. А. Дмитриеву
   Плач духа березы
   Шестилетней Оле
   31 октября 1856 года
   17 октября (А. Н. Майкову)
  
   Примечания
  

ТРИ КАНАРЕЙКИ

(Басня)

  
   Какой-то птицами купчишка торговал,
   Ловил их, продавал
   И от того барыш немалый получал.
   Различны у него сидели в клетках птички:
   Скворцы и соловьи, щеглята и синички.
   Меж множества других,
   Богатых и больших,
   Клетчонка старая висела
   И чуть-чуть клетки вид имела:
   Сидели хворые три канарейки в ней.
   Ну жалко посмотреть на сих бедняжек было;
   Сидели завсегда нахохлившись уныло:
   Быть может, что тоска по родине своей,
   Воспоминание о том прекрасном поле,
   Летали где они, резвились где по воле,
   Где знали лишь веселия одне
   (На родине житье и самое худое
   Приятней, чем в чужой, богатой стороне);
   Иль может что другое
   Причиною болезни было их,
   Но дело только в том, что трех бедняжек сих
   Хозяин бросил без призренья,
   Не думав, чтоб могли оправиться они;
   Едва кормили их, и то из сожаленья,
   И часто голодом сидели многи дни.
   Но нежно дружество, чертогов убегая,
   А чаще шалаши смиренны посещая,
   Пришло на помощь к ним
   И в тесной клетке их тесней соединило.
   Несчастье общее союз сей утвердило,
   Они отраду в нем нашли бедам своим!
   И самый малый корм, который получали,
   Промеж себя всегда охотно разделяли
   И были веселы, хотя и голодали!
   Но осень уж пришла; повеял зимний хлад,
   А птичкам нет отрад:
   Бедняжки крыльями друг дружку укрывали
   И дружбою себя едва обогревали.
   Недели две спустя охотник их купил,
   И, кажется, всего рублевик заплатил.
   Вот наших птичек взяли,
   В карете повезли домой,
   В просторной клетке им приют спокойный дали,
   И корму поскорей, и баночку с водой.
   Бедняжки наши удивились,
   Ну пить и есть, и есть и пить;
   Когда ж понасытились,
   То с жаром принялись судьбу благодарить.
   Сперва по-прежнему дни три-четыре жили,
   Согласно вместе пили, ели
   И уж поразжирели,
   Поправились они;
   Потом и ссориться уж стали понемножку,
   Там больше, и прощай, счастливы прежни дни!
   Одна другую клюнет в ножку,
   Уж корму не дает одна другой
   Иль с баночки долой толкает;
   Хоть баночка воды полна,
   Но им мала она.
   В просторе тесно стало,
   И прежня дружества как будто не бывало.
   И дружбы и любви раздор гонитель злой!
   Уж на ночь в кучку не теснятся,
   А врознь все по углам садятся!
   Проходит день, проходит и другой,
   Уж ссорятся сильнее
   И щиплются больнее -
   А от побой не станешь ведь жиреть;
   Они ж еще хворали,
   И так худеть, худеть,
   И в месяц померли, как будто не живали.
  
   Ах! лучше бы в нужде, но в дружбе, в мире жить,
   Чем в счастии раздор и после смерть найтить!
   Вот так-то завсегда и меж людей бывает;
   Несчастье их соединяет,
   А счастье разделяет.
  

А. И. КАЗНАЧЕЕВУ

  
   Ах, сколь ошиблись мы с тобой, любезный друг,
   Сколь тщетною мечтою наш утешался дух!
   Мы мнили, что сия ужасная година
   Не только будет зла, но и добра причина;
   Что разорение, пожары и грабеж,
   Врагов неистовство, коварство, злоба, ложь,
   Собратий наших смерть, страны опустошенье
   К французам поселят навеки отвращенье;
   Что поруганье дев, убийство жен, детей,
   Развалины градов и пепл святых церквей
   Меж нами положить должны преграду вечну;
   Что будем ненависть питать к ним бесконечну
   За мысль одну: народ российский низложить!
   За мысль, что будет росс подвластным галлу жить!..
   Я мнил, что зарево пылающей столицы
   Осветит, наконец, злодеев мрачны лицы;
   Что в страшном сем огне пристрастие сгорит;
   Что огнь сей - огнь любви к отчизне воспалит;
   Что мы, сразив врага и наказав кичливость,
   Окажем вместе с тем им должну справедливость;
   Познаем, что спаслись мы благостью небес,
   Прольем раскаянья потоки горьких слез;
   Что подражания слепого устыдимся,
   К обычьям, к языку родному обратимся.
   Но что ж, увы, но что ж везде мой видит взор?
   И в самом торжестве я вижу наш позор!
   Рукою победя, мы рабствуем умами,
   Клянем французов мы французскими словами.
   Толпы сих пленников, грабителей, убийц,
   В Россию вторгшися, как стаи хищных птиц,
   Гораздо более вдыхают сожаленья,
   Чем росски воины, израненны в сраженьях!
   И сих разбойников - о, стыд превыше сил, -
   Во многих я домах друзьями находил!
   Но что? Детей своих вверяли воспитанье
   Развратным беглецам, которым воздаянье
   Одно достойно их - на лобном месте казнь!
   Вандама ставили за честь себе приязнь,
   Который кровию граждан своих дымится,
   Вандама, коего и Франция стыдится!
   А барынь и девиц чувствительны сердца
   (Хотя лишилися - кто мужа, кто отца)
   Столь были тронуты французов злоключеньем,
   Что все наперерыв метались с утешеньем.
   Поруганный закон, сожженье городов,
   Убийство тысячей, сирот рыданье, вдов,
   Могила свежая Москвы опустошенной,
   К спасенью жертвою святой определенной. -
   Забыто все. Зови французов к нам на бал!
   Все скачут, все бегут к тому, кто их позвал!
   И вот прелестные российские девицы,
   Руками обхватясь, уставя томны лицы
   На разорителей отеческой страны
   (Достойных сих друзей, питомцев сатаны),
   Вертятся вихрями, себя позабывают,
   Французов - языком французским восхищают.
   Иль брата, иль отца на ком дымится кровь -
   Тот дочке иль сестре болтает про любовь!..
   Там - мужа светлый взор мрак смертный покрывает,
   А здесь - его жена его убийц ласкает...
   Но будет, отвратим свой оскорбленный взор
   От гнусных тварей сих, россиянок позор;
   Благодаря судьбам, избавимся мы пленных,
   Забудем сих невежд, развратников презренных!
   Нам должно б их язык изгнать, забыть навек.
   Кто им не говорит у нас - не человек,
   В отличных обществах того не принимают,
   Будь знающ и умен - невеждой называют.
   И если кто дерзнет противное сказать,
   Того со всех сторон готовы осмеять;
   А быть осмеянным для многих сколь ужасно!
   И редкий пустится в столь поприще опасно!..
   Мой друг, терпение!.. Вот наш с тобой удел.
   Знать, время язве сей положит лишь предел.
   А мы свою печаль сожмем в сердцах унылых,
   Доколь сносить, молчать еще мы будем в силах...
  
   Москва.
   Сентябрь, 1814.
  

ПЕСНЬ ПИРА

  
   Вслед один другому
   Быстро дни летят;
   К брегу так морскому
   Ветры - волны мчат.
  
   Младость пролетает,
   Как веселый час;
   Старость догоняет
   Скорым шагом нас.
  
   Истощим утехи,
   Пресытимся всем;
   Радость, игры, смехи,
   Множьтесь с каждым днем.
  
   Насладившись мира,
   Так с него уйдем,
   Как с роскошна пира,
   И потом - заснем.
  

* * *

  
   За престолы в мире
   Пусть льют бранну кровь;
   Я на тихой лире
   Буду петь любовь.
   Не любя на свете,
   Лучше умереть.
   Есть ли что в нас злее
   Друг друга губить,
   Есть ли что милее
   Пламенно любить.
   Не любя на свете,
   Лучше умереть.
   В юности ль прелестной
   Должно тигром быть?
   Нет! Творец небесный
   Создал нас любить.
   Не любя на свете,
   Лучше умереть.
   Сладких восхищений,
   Счастия богов,
   Райских наслаждений
   Ты творец - любовь.
   Не любя на свете,
   Лучше умереть.
  

* * *

  
   Юных лет моих желанье
   В летах зрелых не сбылось,
   Непременное мечтанье
   Как мгновенье пронеслось.
  
   Я мечтал, что с другом нежным
   Буду время проводить;
   Буду в горе неизбежном
   Сердце с ним мое делить.
  
   Я мечтал в любови страстной
   Чашу восхищений пить
   И с подругою прекрасной
   Небо в зависть приводить.
  

* * *

  
   Вот родина моя... Вот дикие пустыни!..
   Вот благодарная оратаю земля!
   Дубовые леса, и злачные долины,
   И тучной жатвою покрытые поля!
  
   Вот горы, до небес чело свое взносящи,
   Младые отрасли Рифейских древних гор,
   И реки, с пеною меж пропастей летящи,
   Разливом по лугам пленяющие взор!
  
   Вот окруженные башкирцев кочевьями
   Озера светлые, бездонны глубиной,
   И кони резвые, несчетны табунами
   В них смотрятся с холмов, любуяся собой!..
  
   Приветствую тебя, страна благословенна!
   Страна обилия и всех земных богатств!
   Не вечно будешь ты в презрении забвенна,
   Не вечно для одних служить ты будешь паств.
  

ПОСЛАНИЕ К КН. ВЯЗЕМСКОМУ

  
   Перед судом ума сколь, Вяземский, смешон,
   Кто, самолюбием, пристрастьем увлечен,
   Век раболепствуя с слепым благоговеньем,
   Считает критику ужасным преступленьем
   И хочет, всем назло, чтоб весь подлунный мир
   За бога принимал им славимый кумир!
   Благодаря судьбе, едва ль возможно ныне
   Всех мысли покорить военной дисциплине!-
   Я чту в словесности, что мой рассудок чтит.
   Пускай меня Омар и рубит и казнит;
   Пускай он всем кричит, что "тот уж согрешает
   И окаянствует, кто смело рассуждает".
   Неправда ль, Вяземский, как будет он смешон,
   В словесность к нам вводя магометан закон?
   Священный Весты огнь не оскорблю сравненьем
   Сего фанатика с безумным ослепленьем.
   И что за странна мысль не прикасаться ввек
   К тому, что написал и славный человек?
   И как же истины лучами озаримся,
   Когда поклонников хвалами ослепимся?
   Наш славный Дмитриев сказал, что "часто им
   Печатный каждый лист быть кажется святым!"
   Так неужели нам, их следуя примеру,
   К всему печатному иметь слепую веру?..
   Ты скажешь, Вяземский, и соглашусь я в том:
   "Пристрастие, водя защитника пером,
   Наносит вред тому, кого он защищает,
   Что лавров красота от лести померкает!
   Ответ ли на разбор - сатиры личной зло,
   Хоть стрелы б увивал цветами Буало?..
   Лишь может истина разрушить ослепленье,
   Лишь доказательства рождают убежденье".
   Так, Вяземский, ты прав: презрителен Зоил,
   Который не разбор, а пасквиль сочинил
   И, испестрив его весь низкими словами,
   Стал точно наряду с поденными вралями!
   О, как легко бранить, потом печатать брань
   И собирать хвалы, как будто должну дань!
   Легко быть славиму недельными листами,
   Быв знаменитыми издателей друзьями;
   Нетрудно, братскою толпой соединясь,
   Чрез рукопашный бой взять приступом Парнас,
   Ввесть самовластие в республике словесной,
   Из видов лишь хвалить - хвалой для всех бесчестной,
   Друг друга заживо бессмертием дарить
   И, ах! недолго жив, бессмертье пережить;
   Но кратковременно сих хищников правленье!
   Исчезнет слепота - и кончится терпенье:
   Тогда восстанет все на дерзких храбрецов,
   И не помогут им запасы бранных слов;
   Им будут мстить за то, что долго их сносили
   И равнодушными к суду пристрастну были.
   Шумиху с золотом потомство различит
   И время слов набор, как звук пустой, промчит;
   Ни связи, ни родство, ни дружески обеды,
   Взаимною хвалой гремящие беседы
   Не могут проложить к бессмертию следа:
   Суд современных лжив; потомков - никогда!
  
   Москва.
  

ЭЛЕГИЯ В НОВОМ ВКУСЕ

  

Nugae canorae...

Horat.

[Звучные безделки...

Гораций.]

  
   Молчит угрюмый бор... луч солнца догорает...
   Бродящий ветерок в листочках умирает...
   С безбрежной высоты
   Прохлада снизошла на лоне темноты,
   И ночь таинственным покровом
   Как тучей облекла природы наготу;
   И запад потухал... с мерцанием багровым
   Безоблачных небес сливая красоту.
   Молчанье мертвое настало,
   И тишина на ветвях возлегла.
   И ночи божество дремотой оковало
   Природу всю - людей, и мысли, и дела.
   Как бы окаменев, древ гибкие вершины
   Нахмурившись стоят,
   И вечно трепетной осины
   Листочки, опустясь, недвижимо висят.
   Река в родных брегах неслышима катится,
   Как будто жизни нет в живых ее струях...
   Невидимая тень на дне ее ложится,
   Повсюду бродит тайно страх.
   С душой отцветшею для милых наслаждений
   Как странник сирота - с улыбкой незнаком -
   И жизни молодой крылатых обольщений
   Утративши зарю... унынием влеком,
   Иду бестрепетно под сосен мрачны своды
   И там беседую с приветною тоской
   Слезой тяжелою (один сей дар природы
   Не похищен людей безжалостной рукой),
   Слезой тяжелою грудь скорбну омывая;
   Воспоминания о бывшем пробуждая,
   Лечу в туманну даль, мечтами окрылен...
   О сердце радости!.. погибши безвозвратно,
   Почто так рано вас лишен?..
   Почто ты было так превратно,
   О счастие моих весенних дней?..
   Едва блеснуло... и сокрылось!..
   Погас мгновенный блеск лучей
   И солнце радостей навеки закатилось!..
   Стеснилась грудь моя... и вдруг как будто сном
   Или оцепененьем
   Невидимый одел меня крылом.
   И внял я тайный глас с безвестным мне веленьем:
   "О странник! - он вещал, - воспрянь и ободрись!
   О благах временных ты не крушись тоскою!
   Там, выше твой удел!.. Туда, туда стремись!
   Там обновишься ты душою!..
   Там вкусишь плод добра из бед!..
   Из мрака будет свет!.."
   И он умолк... неспавшие открыл я вежды.
   Душа присутствием небесного полна...
   На ней сиял луч кроткия надежды...
   Воззрел - окрест меня страна озарена,
   Бор черный - побледнел... и плавала луна
   Над мной - и подо мною,
   И все вокруг - повторено коварною рекою.
   Познал я сладость слез: незримый спутник мой,
   Благое провиденье!
   Прости младенца дерзновенье,
   Посмевшего роптать на тайный промысл твой...
  
   15 Апреля.
  

УРАЛЬСКИЙ КАЗАК

(Истинное происшествие)

  
   Настала священная брань на врагов
   И в битву помчала Урала сынов.
  
   Один из казаков, наездник лихой,
   Лишь год один живши с женой молодой,
  
   Любя ее страстно и страстно любим,
   Был должен расстаться с блаженством своим.
  
   Прощаясь с женою, сказал: "Будь верна!"
   "Верна до могилы!" - сказала она.
  
   Три года за родину бился с врагом,
   Разил супостатов копьем и мечом.
  
   Бесстрашный наездник всегда впереди,
   Свидетели - раны, и все на груди.
  
   Окончились битвы; он едет домой,
   Все страстный, все верный жене молодой.
  
   Уже достигают Урала брегов
   И видят навстречу идущих отцов.
  
   Казак наш объемлет отца своего;
   Но в тайной печали он видит его.
  
   "Поведай, родимый, поведай ты мне
   Об матери милой, об милой жене".
  
   Старик отвечает: "Здорова семья;
   Но, сын мой, случилась беда у тебя:
  
   Тебе изменила младая жена;
   Зато от печали иссохла она.
  
   Раскаянье видя, простили мы ей;
   Прости ее, сын мой: мы просим об ней!"
  
   Ни слова ответа! Идет он с отцом,
   И вот уже входят в родительский дом.
  
   Упала на грудь его матерь в слезах,
   Жена молодая лежала в ногах.
  
   Он мать обнимает; иконам святым,
   Как быть, помолился с поклоном земным.
  
   Вдруг сабля взвилася могучей рукой...
   Глава покатилась жены молодой!
  
   Безмолвно он голову тихо берет,
   Безмолвно к народу на площадь идет.
  
   Свое преступленье он всем объявил,
   И требовал казни, и казнь получил.
  

ПОСЛАНИЕ К ВАСЬКОВУ

  
   Ты прав, любезный Васьков мой,
   Чувствительность есть дар несчастный.
   Я прежде споривал с тобой,
   Но в вёдро ль видеть день ненастный.
   Когда лелеет счастье нас,
   То сильно чувствовать приятно,
   Но горести в ужасный час
   Холодным лучше быть стократно!
  

РОЗА И ПЧЕЛА

(Басня)

  
   В саду, цветами испещренном,
   В густой траве, в углу уединенном
   Прелестная из роз цвела;
   Цвела спокойно, но - довольна не была!
   Кто завистью не болен?
   Кто участью своей доволен?
   Она цвела в глуши; но что ж в глуши цвести?
   Легко ль красавице снести?
   Никто ее не видит и не хвалит;
   И роза всех подруг себя несчастней ставит,
   Которые в красивых цветниках
   У всех в глазах
   Цвели, благоухали,
   Всех взоры, похвалы невольно привлекали.
   "Что может быть печальнее того?
   Невидима никем, не видя никого,
   В безвестности живу, и в скуке умираю,
   И тщетно всякий день на жребий свой пеняю", -
   Роптала роза так. Услыша речь сию,
   Сказала ей пчела: "Напрасно ты вздыхаешь,
   Винишь судьбу свою;
   Ты счастливее их, на опыте узнаешь".
   Что ж? так и сделалось! Все розы в цветниках
   За то, что были на глазах,
   Все скорой смертью заплатили.
   Тех солнечны лучи спалили,
   Те пострадали от гостей,
   Которые в жестокости своей
   Уродовали их - хоть ими любовались:
   Один сорвет цветок,
   Другой изломит стебелек,
   А третий изомнет листок -
   И, словом, розы те, которые остались,
   Такой имели жалкий, скучный вид,
   Что всякий уж на них с холодностью глядит,
   А наша розочка, в углу уединенном,
   Древ тенью осененном,
   Росой до полдня освеженном,
   Была любимицей и резвых мотыльков
   И легких ветерков;
   Они и день и ночь ее не оставляли,
   От зноя в полдень прохлаждали,
   А ночью на ее листочках отдыхали.
   Так долго, долго жизнь вела,
   Спокойна, весела и счастлива была
   Затем, что в уголку незнаема цвела.
  

8-я САТИРА БУАЛО "НА ЧЕЛОВЕКА"

  

<I>

  
   Из тварей всех, в земле и на земле живущих,
   И зрячих и слепых, безгласных и поющих,
   Которые ползут и ходят на ногах,
   Летают в воздухе и плавают в водах,
   От Лимы до Москвы, от Темзы до Терека -
   Нет твари ни одной глупее человека.
   "Как, - спросят вдруг меня, - червяк, и муравей,
   И насекомое, чуть зримо для очей,
   Едва ль живущее, - умнее человека?"
   Так точно. Разве ум зависит наш от века?
   Я вижу, изумлен, смущен, профессор мой,
   Качаешь ты своей ученой головой.
   "В природе человек верховный повелитель, -
   Ты говоришь, - весь мир его страстям служитель.
   Ему леса, луга, и горы, и моря,
   И все животные в нем признают царя,
   И разум свыше дан ему лишь в достоянье".
   Профессор мой, ты прав: рассудком обладанье
   Единый человек стяжал в природе всей,
   И потому-то он из тварей всех глупей.
   "Такие выходки в сатире лишь годятся
   И могут рассмешить, кто хочет рассмеяться, -
   Ты говоришь, - но мне их должно доказать,
   Взойди на кафедру, изволь мне отвечать".
   Что мудрость! - власть ума над чувствами, страстями,
   Спокойствие души, испытанной бедами,
   Неизменяемость чувств, мыслей, правил, дел.
   Кто ж менее людей сей дар благий имел?
   Все лето муравей проводит за трудами,
   Наполнить закром свой старается плодами:
   Когда ж дохнет борей, повеет зимний хлад,
   Спокойный муравей запасами богат,
   Смеется под землей метелей зимних вою
   И ест, что собрано им летнею порою.
   Видал ли муравья, скажи, профессор мой,
   Весной ленивого, прилежного - зимой?
   А человек? Сие разумное творенье
   Когда о будущем имеет попеченье?
   В дни лета красного свой не исправя кров,
   Не он ли, голоден, зимой дрожит без дров?
   И в мыслях, и в делах, и в чувствах до могилы
   Непостоянен он, как ветер легкокрылый!
   Его рассудок - раб, игралище страстей,
   Бессилен вырваться из чувственных сетей;
   А сердце слабое - челнок на океане
   Средь бурь, без кормчего, сомнения в тумане.
   Он вмиг и добр и зол, и весел и сердит;
   Что хвалит поутру, то к вечеру бранит:
   Как мотылек летит с цветка к другому цвету,
   Кружится человек, меняя цель, по свету.
   В желаниях отчет не может дать себе
   И - за худой успех пеняет злой судьбе.
   "Как? мне? сковать мой век супружества цепями
   С кокеткой, женщиной? стать наряду с глупцами?
   Быть притчей в обществе, насмешкам жертвой злым?" -
   Так говорил наш граф приятелям своим;
   Но месяц не прошел, и вот уж две недели,
   Как брачное ярмо на хвастуна надели.
   Примерным мужем став, уверен всей душой,
   Что обладает он вернейшею женой,
   Что, к удивлению всего земного круга!..
   Родилась для него примерная супруга.
  
   Таков-то человек: не верен он себе,
   Сегодня лучший друг, а завтра - враг тебе;
   Переменяет мысль, желания по моде,
   И плачет, и поет, и пляшет - по погоде.
   Что легкомыслен он и ветрен, знаешь сам;
   Он предан собственным обманчивым мечтам,
   Ты знаешь, и - зовешь его царем творенья!
   Но кто ж, ты говоришь, имеет в том сомненье?
   Я сомневаюсь, да! и льщусь вам доказать:
   Извольте выслушать. Не станем разбирать:
   Когда бы ты в лесу с медведем повстречался,
   Который бы из вас скорее испугался
   И по указам ли нубийских пастухов
   Терзают Ливию стада барканских львов?
   А спросим - этот царь над тварию земною,
   Сколь многих он владык имеет над собою?
   Гнев, скупость и любовь, тщеславие и страх
   Содержат ум его, как узника в цепях!
   Едва покойный сон глаза его смыкает,
   Как скупость говорит: - Вставай, уже светает, -
   Оставь меня. - Вставай! Пора, сбирайся в путь. -
   Хоть час один... - Нет, нет, готов в минуту будь. -
   Помилуй, да куда? - В Ямайку плыть за ромом,
   Потом в Японию за амброй и фарфором. -
   К чему богатства мне? Я потерял им счет. -
   Глупец! богатства кто излишними зовет?
   Приобретая их, и знать не должно меры,
   Ни жизни не щадить, ни совести, ни веры:
   На голых спать досках, почти не есть, не пить,
   За денежку себя позволить удавить. -
   Но для чего, скажи, такое сбереженье?-
   Не знаешь? Для того, чтоб все твое именье.
   На диво промотал наследник пышный твой
   И занял бы столиц внимание собой... -
   Что делать?- Плыть скорей, матросы уж готовы...
  

<II>

  
   Все скажут: человек один из всех скотов
   Живет средь общества обширных городов;
   Он ввел приличия, полезные обряды,
   Любезность нравов, вкус, веселости, наряды;
   Поставил над собой законы и царей,
   Завел полицию, судилища, судей...
   Конечно, нет в лесах полиции устава,
   И неизвестна там судебная расправа;
   Для дел бессовестных - нет совестных судов,
   Лисиц-секретарей, исправников-волков;
   Не размежеваны бесспорные владенья,
   Нет межевых контор запутывать именья;
   Не ездит земский суд с указом на разбой,
   Чтоб собственность отнять законною рукой.
   Нет формы и суда, и нет формальных споров;
   Нет исков, нет тюрьмы, нет стряпчих, прокуроров;
   Нет департаментов ни горных, ни лесных,
   Приказной саранчи не слыхано у них;
   Невинных барышей - нет и по винной части,
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Но между зайцами видал ли кто воров?
   Но волки грабят ли когда-нибудь волков?
   Бывало ль, замыслов своих для исполненья
   Другими жертвуя - себя для возвышенья,
   Чтоб тигр Гиркании крамолой возмущал,
   Чтобы медведь когда с медведем воевал?
   И лев противу льва, отец противу сына
   Сражался ли когда за выбор властелина?
   И лютый зверь свой вид в другом животном чтит
   И ярость, зря себе подобного, смирит!
   Как братья твари все живут между собою;
   Ни злата, ни честей не мучатся алчбою,
   Ни гнусной завистью; у них нет тяжеб, ссор;
   Друг друга не теснят, и всякому простор;
   А мы? за горсть травы - прошенье исковое;
   Безделки стоит вещь, а мы заплатим втрое.
   Да что - к безделке сей придравшись, наконец
   Отнимут, чем владел и дед твой и отец.
   Кто нажил взятками кровавое именье,
   Тот в славе, в почестях и у людей в почтенье;
   Служить - уж значит красть; а кто не мыслит так -
   По мненью общему, конечно, тот дурак;
   А мы, разумные, в неистовстве разврата
   Щадим ли ближнего, иль друга, или брата?
   Пороки гнусные себе мы ставим в честь.
   Тот славится, что мог он много пить и есть;
   Тот картами своих друзей был разоритель;
   Тот честных жен, девиц счастливый обольститель;
   А этот дуэлист, славнее всех других:
   На поединках он зарезал семерых;
   Но мало! человек с чертовским ухищреньем
   Не занят ли всегда подобным истребленьем?
   Он порох изобрел, железо изострил;
   Вдруг тысячи губить науку сотворил.
  

<III>

  
   "Потише, говоришь, к чему так горячиться?
   Имеем страсти мы, в том всякий согласится,
   Подобно иногда волнению морей;
   Но добродетели малейшие людей
   Вознаграждают их все слабости, пороки.
   Скажи: не их ли ум и смелый и высокий
   Измерил небеса, нашел пути планет,
   На утлом челноке кругом объехал свет,
   Обширным знанием объемля и пучины,
   Проник природы ход, явления, причины?
   Ужели мы и сим не превзошли скотов?
   Цветут ли, как у нас, в глуши твоих лесов
   И академии и университеты,
   И выпускают ли ученых факультеты
   Поэтов, химиков, юристов, докторов?"
   Нет, доктор ни один не отравлял лесов
   Своей убийственной и дерзкою наукой,
   И без болезней жизнь зверей - тому порукой:
   Не мучатся они над путаницей прав;
   Природы таинства, природы не познав,
   Проникнуть не хотят; и в гордости свободной
   Не силятся они забыть язык природной.
   Пустыми бреднями, набором пышных слов
   Не затмевается врожденный свет умов...
   Но это в сторону. Оставя древних мненья,
   Что наши знания едва ль не заблужденья,
   Я сам спрошу тебя: в наш просвещенный век
   Где ж по учености ценится человек?..
   "Когда желаешь быть в больших чинах, в почтенье
   (Родитель говорит сынку нравоученье,
   Который выходить из детских начал лет),
   Последуй мне во всем, прими ты мой совет.
   Во-первых: книги брось и школьное ученье;
   Науки сущий вздор, знай только умноженье;
   В нем заключается премудрость всех наук.
   Спеши не торопясь, всего не можно вдруг;
   Но всякий день и час - приобретать старайся.
   Бессильного - дави, пред сильным - пресмыкайся.
   На помощь призови: обманы, подлость, ложь,
   Прижимки, воровство, подлоги и грабеж.
   Богатство наживать - все средства благородны.
   Честные бедняки к чему на свете годны?
   Поверь, мой сын, когда ты будешь богачом,
   Толпою набегут ученые в твой дом,
   Хоть не бывали ввек они с тобой знакомы:
   Артисты, физики, поэты, астрономы
   Превознесут тебя напыщенной хвалой
   И к Цезарю причтут ближайшею родней.
   Тебе припишутся огромные творенья;
   Ты будешь фаросом наук и просвещенья!
   Знаток изящного, хоть сам тому не рад,
   И грамоте не знав, ты будешь Меценат!
   Богач имеет все: познания, свободу,
   Чины, любезность, ум, достоинства, породу;
   Он знатными - почтен, прелестными - любим;
   Честь строгая - как воск растает перед ним;
   Свет полон для него друзьями и родными -
   Все отпирается ключами золотыми.
   Богатство - дурноте даст прелесть красоты,
   А бедность - красоте ужасные черты!.."
   Вот так-то облечен родительскою властью,
   Сыночку батюшка путь открывает к счастью,
   Которого всегда скорей достигнет тот,
   Кто пальцам на руках едва ли знает счет!
   Итак, трудись теперь, профессор мой почтенный!
   Копти над книгами, и день и ночь согбенный,
   Пролей на знания людские новый свет,
   Пиши творения высокие, поэт,
   И жди - чтоб мелочей какой-нибудь издатель,
   Любимцев публики бессовестный ласкатель,
   Который разуметь язык недавно стал -
   Подкупленным пером тебя везде марал;
   Конечно, для него довольно и презренья...
   Холодность публики - вот камень преткновенья,
   Вот бич учености, талантов и трудов!
   Положим, перенесть ты и его готов:
   Переплетя свои творения сафьяном,
   С поклоном явишься пред счастливым болваном,
   Который, на тебя с презреньем посмотря,
   Движеньем головы едва благодаря
   И даже ласковым не удостоя словом,
   Заговорит с другим - о балансере новом...
   Вот тут-то в бешенство придет нрав тихий твой,
   И согласишься ты на мой совет благой,
   Хоть будет он тогда немного и не в пору:
   Проститься с музами и сесть скорей в контору
   К банкиру иль к кому из знатных...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  

<IV>

  
   Осел, не к пению природой сотворенный,
   Определению покорствует смиренно
   И диким голосом не гонит из лесов
   Прелестныя весны пленительных певцов.
   Осел без разума, а действует, как должно;
   Мы им озарены и вечно судим ложно;
   Противу склонностей природных восстаем,
   И потому успеть не можем мы ни в чем;
   В поступках наших нет ни цели, ни причины:
   Иль глупо искренни, иль носим век личины;
   Иль хвалим без ума, иль без толку браним;
   Сегодня выстроим, а завтра разорим.
   Лев, тигр или медведь, хотя без просвещенья,
   Страшатся ль собственной мечты воображенья?
   Имеют ли в году несчастливые дни,
   Числа тринадцати боятся ли они?
   От встреч дурных не ждут несчастного успеха,
   И понедельник им в делах их не помеха;
   Видал ли кто в лесах, чтоб полусгнивший пень,
   Колени преклоня, боготворил олень,
   Когда кто из зверей как бога обожал
   Обтесанный болван иль сплавленный металл?
   А мы каких скотов в числе богов не чтили?
   Мы кошек, обезьян, быков боготворили.
   Народы славные на нильских берегах
   Пред крокодилами не падали ль во прах?
   "К чему, - ты скажешь мне, - столь гнусные примеры?
   Лжебоги египтян, постыдные их веры?
   Ты хочешь доказать набором дерзких слов,
   Что человек глупей бессмысленных скотов,
   Что будто бы осел - профессора умнее...
   Осел, который всех животных уж глупее,
   Которого одно названье значит брань...
   Ты можешь рассуждать, браниться перестань".
   Напрасно ты осла так много унижаешь
   И имя честное его за брань считаешь;
   Хотя смеемся мы большим его ушам,
   Но если б как-нибудь заговорил он сам?
   Смотря на наши все дурачества, пороки -
   Какие бы он мог наговорить уроки!
   Когда ж бы заглянул еще в столицу к нам,
   Чего б, профессор мой, он не увидел там?
   Глядя на пестрые, смешные одеянья,
   Услыша плач, и смех, и песни, и рыданья,
   И громы музыки, и пенье похорон,
   Ученье, и пальбу, и колокольный звон,
   Услыша, как в глаза один другого хвалит
   И третьему его ж - поносит и бесславит,
   Увидя меж купцов не торг, а плутовство,
   В одежде нищенской обман и воровство,
   Увидя скачущих к больным, со смертью рядом,
   Убийц морить людей позволенным обрядом?
   За ними же купцы с атласом и парчой,
   И нищие, <и поп>, и мастер гробовой;
   Увидя, как ведут к суду воришку - воры
   Выслушивать воров важнейших приговоры;
   Увидя грабежи и частных и квартальных,
   Денной разбой в судах, в палатах у приказных -
   Осел от ужаса не мог найти бы слов.
   По справедливости вдруг ставши мизантропом,
   Сказал бы нам, как он говаривал с Езопом:
   "Благодарю творца, что я в числе скотов!
   Божусь, что человек глупее нас, ослов!"
  

ПОСЛАНИЕ К БРАТУ

(Об охоте)

  
   Предвестник осени туманной,
   Седой зимы суровый сын,
   Печальный гость, никем не жданный,
   Губитель красоты долин!
   Дохнул мороз - и пожелтели
   Одежды рощей и лугов;
   Повеял ветер - полетели
   Листы увядшие лесов;
   Но мы с тобою, брат мой милый,
   Мы любим осени приход,
   И самый вид ее унылый,
   Для нас исполненный красот,
   Какую-то имеет сладость!
   Не знаю, как ее назвать?..
   Она... не веселит, как радость,
   Не заставляет горевать,
   Она... есть тайна сердца... Полно
   Неизъяснимость объяснять;
   Без нас любителей довольно
   О тайнах сердца толковать!..

* * *

   Охота, милый друг, охота
   Зовет нас прелестью своей
   В леса поблекшие, в болота,
   На серебристый пух степей.
   Уж гуси, журавли стадами
   Летают в хлебные поля;
   Бесчисленных станиц рядами
   Покрыта кажется земля.
   И вот подъемлются, как тучи,
   Плывут к обширным озерам,
   Их криком стонет брег зыбучий...
   И как он слышен по зарям!
   Пруда заливы уток полны;
   Одев живой их пеленой,
   Они вздымаются, как волны,
   Под ними скрытою волной.
   Вертятся стаи курахтанов,
   Пролетных разных куличков;
   Среди осенних лишь туманов
   Мы видим их вокруг прудов.
   Бекас и гаршнеп, разжиревши,
   Забыли быстрый свой полет
   И, к кочкам в камышах присевши,
   Таятся плотно средь болот.
   Товарищ их, летать ленивый,
   Погоныш, вечный скороход,
   С болотной курицей красивой
   В корнях кустов, в топях живет.
   Но дупель, вальдшнеп - честь и слава,
   Один - болот, другой - лесов,
   Искусных егерей забава,
   Предмет охотничьих трудов -
   Переменили на отлете
   Житья всегдашнего места;
   Уж дупель в поле, не в болоте,
   А вальдшнеп пересел в куста.
   Перепела с коростелями,
   Как будто обернувшись в жир,
   Под травянистыми межами
   Себе находят сытный пир.
   Собравшись стрепета стадами,
   По дням таятся в залежах,
   А в ночь свистящими рядами
   Летят гостить на озимях.
   По ковылю степей волнистых
   Станицы бродят тудаков
   Иль роются в местах нечистых
   Башкирских старых кочевьев.
   Расправив черные косицы,
   Глухарь по утренним зарям, -
   Нет осторожнее сей птицы, -
   Садится сосен по верхам.
   И, наконец, друг неизменный,
   Стрельбы добыча круглый год,
   Наш тетерев простой, почтенный,

Другие авторы
  • Хвольсон Анна Борисовна
  • Дойль Артур Конан
  • Отрадин В.
  • Келлерман Бернгард
  • Аксенов Иван Александрович
  • Якубович Петр Филиппович
  • Жаколио Луи
  • Пруст Марсель
  • Павлищев Лев Николаевич
  • Елпатьевский Сергей Яковлевич
  • Другие произведения
  • Анненский Иннокентий Федорович - Письма к С. К. Маковскому
  • Куприн Александр Иванович - Сказочки
  • Пушкин Василий Львович - Письма А. И. Тургеневу
  • Амфитеатров Александр Валентинович - Амфитеатров А. В.: биобиблиографическая справка
  • Чулков Георгий Иванович - Лицом к лицу
  • Бунин Иван Алексеевич - Книга
  • Григорьев Аполлон Александрович - Русский театр в Петербурге. Ii. Длинные, но печальные разсуждения о нашей драматургии
  • Аксаков Иван Сергеевич - Ответ г. Градовскому на его разбор "Записки" К.С. Аксакова
  • Карнович Евгений Петрович - Вызов родственников
  • Новиков Михаил Петрович - Переписка с Л. Н. Толстым
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 3737 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 1
    1 Атаканавратаря  
    Сергей Тимофеевич Аксаков (20 сентября (1 октября) 1791, Уфа 30 апреля (12 мая) 1859, Москва) русский писатель, чиновник и общественный деятель, литературный и театральный критик, мемуарист, автор книг о рыбалке и охоте, а также собирании бабочек. Отец русских писателей и общественных деятелей славянофилов: Константина, Ивана и Веры Аксаковых.

    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа