Главная » Книги

Бальмонт Константин Дмитриевич - Очерки

Бальмонт Константин Дмитриевич - Очерки



К. Д. Бальмонт

Очерки

   Бальмонт К. Д. Солнечная пряжа: Стихи, очерки / Сост., предисл. и примеч. Н. В. Банникова
   М., Детская литература, 1989.
  

Содержание

  
   Старая рукопись
   Звездный вестник (Поэзия Фета)
   Сквозь строй (Памяти Некрасова)
   Малое приношение
   Воробьеныш
  
  

Старая рукопись

  
   27 июля 1907

Villa Ave Maria

Soulac-sur-Mer

  
   Я родился и вырос в деревне, люблю деревню и Море, видя в деревне милый Рай, город же ненавижу, как рабское сцепление людей, как многоглазое чудовище. Однако, в великих городах есть великая свобода и отравы пьянящие, которые уже вошли в душу и которые, ненавидя, люблю. Моя родина - деревня Гумнищи, Шуйского уезда, Владимирской губернии. Я родился под утро, в одну из прозрачных летних ночей, в ночь с 3-го на 4-е июня 1867-го года. Совершенно четко себя помню с 4-х, 5-и лет. Когда мне было пять лет, возник в сознании некий миг незабываемый, когда я почувствовал себя как себя - и с тех пор, внутри, ничто уж не меняется. Сменяются зимы и весны, но не то, что создает и меняет истинного Человека.
   Мои родители - добрые мягкие люди, они не посягали никогда на мою душу, и я вырос в саду, среди цветов, деревьев и бабочек. Уж не изменю этому миру. В наших местах есть леса и болота, есть красивые реки и озера, растут по бочагам камыши и болотные лилии, сладостная дышит медуница, ночные фиалки колдуют, дрема, васильки, незабудки, лютики, смешная заячья капустка, трогательный подорожник - и сколько - и сколько еще! В нашем саду была белая и лиловая сирень, черемуха, снежные яблони, жеманно-красивый жасмин. Когда мне было лет пять, в липовой беседке, под музыку вешнего жужжанья, моя мать читала раз мне и моим братьям стихи Никитина. Я помню, когда она произнесла:
  
   Ясно утро. Тихо веет
   Теплый ветерок.
   Луг как бархат зеленеет,
   В зареве восток,-
  
   мной овладело невыразимое волнение чисто-телесной сладости. Первые поэты, которых я читал, были народные песни, Никитин, Кольцов, Некрасов и Пушкин. Из всех стихов в мире я больше всего люблю "Горные вершины" Лермонтова (не Гете, Лермонтова).
   Я начал писать стихи 10-и лет. Перерыв - до 17-и лет. Затем опять перерыв года на три. Теперь уже на всю жизнь - в неразлучности со стихом. Я много читал книг, учился же плохо и ненавижу учебные заведения, как мерзостный Ад. Самостоятельно изучил с десяток иностранных языков и кое-где мыслью побродил. Любил. Люблю любовь. Любя - люблю. Имею спокойную убежденность, что до меня, в целом, не умели в России писать звучных стихов. Чувствую в душе нескончаемую юность. Говорят, будто лучшая моя книга "Будем как Солнце". Это вздор. По существу своему, я в беспрерывном движении, которое не видно лишь слепым рассудочникам. У меня нет лучших и худших книг, а все книги одинаково плохи или одинаково хороши. Нужно быть безумцем, чтобы сказать, что одуванчик лучше или хуже орхидеи.
   Несколько лет тому назад - впрочем лет уж десять прошло с тех пор - в Москве, под пение бродячей девушки и под несравненную музыку шарманки, птичка предсказала мне судьбу и определила мой характер. Ссылаясь на птичку, она говорит: "Вы самолюбивы, самонадеянны, влюблены в себя, умны, но не злопамятны, не пользуетесь вашим умом и воспитанием, а выдумываете проэкты и воздушные замки. В игре вы счастливы, а именно в пятницу. Проживете до 93 лет".
   Я играл (разумею карты, не игры иные) всего лишь пять-шесть раз - чтобы проиграть. Я варварски счастлив в пятницу. Следственно, птичка не солгала. Да и когда же птицы лгут! Итак, в 1960-м году будет издано собрание моих сочинений в 93-х томах или свыше. Пока же - я иду к Океанским изумрудам.
  

Звездный вестник

(Поэзия Фета)

  
   У каждого гения есть небесная грамота, свидетельствующая о нездешнем его благородстве. Буквы этой грамоты мерцают и сверкают в творчестве гения, и не рассмотреть их не может, кто умеет читать судьбинность художника в его созиданиях.
   Если Пушкин родился под влиянием луны и солнца, если Тютчев возник на русской земле под веяньем небесных пространств, разорванных ночной грозой с перекличкой зарниц,- Фет рожден под решающим знаком звездного неба; звездного неба, пограничного с разлитием зорь... Таков, отъединенный, ни врагами, ни друзьями верно не узренный, исторгатель кристаллов, претворивший линию стиха в волнообразное движение напева, обвенчавший поэзию с музыкой, заревой и звездный вестник, Фет.
   Поэт сам рассказал об этом.
  
   Я долго стоял неподвижно,
   В далекие звезды вглядясь,-
   Меж теми звездами и мною
   Какая-то связь родилась.
  
   Я думал... Не помню, что думал:
   Я слушал таинственный хор.
   И звезды тихонько дрожали,-
   И звезды люблю я с тех пор.
  
   Между двух своих зорь, утренней юностью, сразу угадавшей свое назначение, и юностью закатной,- ибо Фет всю долгую жизнь свою провел влюбленным юношей и не знал, что значит некрасивая зрелость, и не знал, что значит безобразная старость,- заревой свирельник, звездный вестник никогда не терял связи с числами неба, пред ним была раскрыта верховная огненная книга, правящая судьбами верховными и низинными, не покидали его эти алмазные калифы, внушали ему, чтобы дух его, летая струнным звуком над беззвучьем, бабочкой над цветами, однодневкой над земными днями, просился в беззакатный день,- и в семьдесят лет, за два года до смерти, он грезил о том же, говоря к угасшим звездам:
  
   Долго ль впивать мне мерцание ваше,
   Синего неба пытливые очи?
   Долго ли чуять, что выше и краше
   Вас - ничего нет во храмине ночи?
  
   Может быть, нет вас под теми огнями,-
   Давняя вас погасила эпоха...
   Так и по смерти лететь к вам стихами,
   К призракам звезд, буду призраком вздоха.
  
   Звездное зрение приучает душу к быстрым перебегам через огромные пространства, от одного желанного к другому чему-то, что будит желание, от одной яркой цели к другой блистательной мечте. Так, долго смотря на неисчерпаемую россыпь светов Млечного Пути, тот, кто любит звезды и переживает их ворожбу, за усладительным оцепенением быстро и резко повертывается, чтоб увидеть в другом месте неба любимое созвездие, впить душой троезвучье Ориона.
   В творчестве Фета всюду можно усмотреть этот быстрый перебег от прекрасного к прекраснейшему, от основы, которая создала вещее состояние души, к закрепляющей впечатление, дальней, но четкой, острой подробности, которая, схватив, уже не отпускает. Выразительный пример такого перебега - в его кратком, лишь из нескольких слов состоящем, ночном стихотворении, где, беря наибольшее, он кончает наименьшим и этим наименьшим дает ощущение безмерного.
  
   Чудная картина,
   Как ты мне родна.
   Белая равнина,
   Полная луна.
  
   Свет небес высоких,
   И блестящий снег,
   И саней далеких
   Одинокий бег.
  
   Эти сани - ключ, разгадка и преображение всего пространства неба и окутанной снегом земли. Этим малым ключом волшебник победил даже луну.
   Другой образец такой же достоверной победы, сияние исторгнутого клада, дает Фет в раме заревого сияния в "Вечере у взморья".
  
   Засверкал огонь зарницы.
   На гнезде умолкли птицы.
  
   Тишина леса объемлет.
   Не качаясь, голос дремлет.
  
   День бледнеет понемногу.
   Вышла жаба на дорогу.
  
   Ночь светлеет и светлеет.
   Под луною море млеет.
  
   Различишь прилежным взглядом,
   Как две чайки сели рядом,-
  
   Там, на взморье плоскодонном,
   Спят на камне озаренном.
  
   Давно сказано, сказал Страхов, сказали другие: "Фет есть истинный пробный камень для способности понимать поэзию". О пробный камень ломаются многие острия. Все время, пока Фет пролагал и вел свою лучезарную дорогу, вкруг этого пышного сада, где земное кажется неземным, вкруг этого чертога красоты - и, чрез красоту просветленного миропознания,- вкруг этой неувядаемой розы возникали лжеумствования и лжеглаголания. Возникают и теперь. Так оно и быть должно. И в стране роз, в Персии, есть и будут слепцы, которым не нравится Гафиз. Гафизу ли об этом горевать? Думает ли соловей, что его хвалят или бранят? Скрежеты зубовные не досягают терема, где от зари и до зари и во всю долгую ночь звенят гусли-самогуды и тонко отзываются на малейшее движенье ветерка, на движение самой тайной мысли и еще не сказанного чувства тайноведческие струны, стерегущие полный женских очарований сад Жар-птицы.
   Золотые ресницы звезд смотрят в этот терем и в этот сад. И завороживший верных, завороженный мировым таинством, звездный вестник беззакатного дня шепчет, а шепот его слышится через всю голубую тюрьму мира, через все затоны времен:
  
   И так прозрачна огней бесконечность,
   И так доступна вся бездна эфира,
   Что прямо смотрю я из времени в вечность,
   Что пламя твое узнаю, солнце мира.
  
   И неподвижно на огненных розах
   Живой алтарь мирозданья курится,
   В его дыму, как в творческих грезах,
   Вся сила дрожит и вся вечность снится.

Сквозь строй

(Памяти Некрасова)

  
   Поэт! Какое это нежное слово - поэт! С этими несколькими буквами мы привыкли сочетать целый строй гармонических ощущений. Произнося это слово, мы чувствуем что-то неопределенно-красивое, волнующее, манящее, что-то напоминающее нам о том счастливом и обаятельном, чего желаем мы все. И вправду, что может быть нежнее ритмических строк и повторительных созвучий? В них и музыка и живопись, в них и зыбкая прелесть предчувствия, и окутанные дымкой родные тени воспоминания. Детство и юность, первая любовь, первые робкие журчания ручья, пробивающегося из темной земли к свету и воздуху, переливы зеленых трав, перемешанных с цветами, над которыми тихонько пролетает майский ветер, бездонность голубого неба, красота белоснежных облаков... Как хорош мир, как много в нем чар и как сильны, как ярко-полнозвучны эти чары в стихах. Поэт умеет обо всем сказать нежно и вкрадчиво. Он опишет нам, как в весенних лучах, поднимая облака цветочной пыли, идет и гудет зеленый шум, как белые, млечные, стоят вишневые сады и тихохонько шумят, как по-новому, весеннему трепещет все в мире,- и бледнолистая липа с новым лиственным убором, и стройная красавица рощи белая береза с зеленою косой, и малая тростинка, и высокий клен. Он покажет нам прелесть безмерных полей, покрытых спелой рожью; как волшебник, подслушавший голос земли, он представит нам колосья несметною ратью, вот они растут в фантастическом сне, они подступают к захваченной сонною грезою жнице, машут, шумят, касаются лица ее и рук и, свершая мировой закон сеянья и жатвы, сами наклоняют под серп свои стебли.
   И сколько еще есть в мире того, что оживет преображенной жизнью под кистью поэта. Золотые осенние листья, пушистый снег, полноводные безмолвные реки, радость дружбы, жизнь на воле, очарование женских лиц, очарование женской ласки. И Муза приходит к поэту, Муза, о которой один из нежнейших певцов сказал, что слова у нее перемешиваются с поцелуями.
   Но как описывает свою Музу тот поэт, о котором мы говорим сейчас?
  
   Вчерашний день, часу в шестом,
   Я шел через Сенную.
   Там били девушку кнутом,
   Крестьянку молодую.
  
   Ни звука из ее груди,
   Лишь бич свистал, играя...
   И Музе я сказал: "Гляди -
   Сестра твоя родная..."
  
   Какой странный образ! Быть может, он возник в уме поэта случайно? О нет, это был длительный кошмар, и перед самой смертью, в одном из последних своих стихотворений, он повторяет тот же образ:
  
   Не русский взглянет без любви
   На эту бледную, в крови,
   Кнутом иссеченную Музу.
  
   В юности Некрасов узнал, что значит не иметь на что пообедать, в юности он узнал, что значит ночевать с нищими в ночлежном доме, а в старости, перед раскрывшейся могилой, он чувствует над собой поднятый кнут. Оброшенность, нищета, духовное насилие - страшные слова, когда это не слова, а действительность. Некрасов видел нечто и еще более страшное: духовное насилие, соединенное с физическим. Его детская и юношеская впечатлительность была раз навсегда поражена и изуродована созерцанием того ужаса, который назывался крепостным правом, и сознанием, что для людей с известным складом мыслей существует тюрьма и каторга. Мы, хотя еще не свободные, но в значительной степени освободившиеся, уже не можем теперь понять, как могла существовать хоть один год, хоть один день такая гнусность, как крепостное право. Некрасов был такой же, как мы, такой же, как лучшие из нас, а между тем его личность слагалась при долгом, длительном, до бесконечности тянущемся ощущении бесчеловечного порядка вещей, которому конца-края не предвиделось. Шли дни, месяцы, годы, уходили десятки лет, а насилие над душой и над телом миллионов продолжалось, и не цветы возникали перед поэтом, а кровь, перемешанная с грязью. И душа того, кто мог бы слагать мелодические песни, научилась кричать, эта израненная душа прошла сквозь строй, и зеркало поэта, где всегда так много хрустальной глубины, разбилось, перед нами лежат его обломки, и в этих обломках красивой зеркальности мы видим искаженные мучительные лики, они кричат, они молят, они проклинают, они горько молчат, но хранят ли они молчание или нарушают его, они неизменно обвиняют и сетуют. Убогая, трижды несчастная страна, обиженная богом, плоская, скучная, холодная, безрадостная. Болота, кочки, темные леса, равнины, над которыми песня звучит как стоны. Деревни, деревушки, беспросветная глушь. Тяжелые рабские города, где все так темно, сжато, бедно, искривленно, изуродованно. Больница, тюрьма, кабак, каторга. Странное царство, в котором каторга, куда случайно попали герои, является даже оазисом. Здесь люди, посмевшие и смеющие, а там, в неоглядных ровных пространствах, ровные забитые рабские души. Бесконечная тянется дорога, и на ней вслед промчавшейся тройке с тоскою глядит красивая девушка, придорожный цветок, который сомнется под тяжелым, грубым колесом. Другая дорога, уходящая в зимний лес, и близ нее замерзающая женщина, для которой смерть - великое благословение, потому что в ней избавление от вдовства и крестьянских тягот. Опять бесконечная тянется дорога, та страшная, которую народ прозвал проторенной цепями, и по ней, под холодной далекой луной, в мерзлой кибитке, спешит к своему изгнаннику-мужу русская женщина от роскоши и неги в холод и в проклятие, от свободы к звону кандалов, от цветов, цветущих и летом и зимой, к непрекращающейся пытке тюремных коридоров и мучительных фантомов каторги.
   Эти образы, созданные Некрасовым, или, вернее, взятые им из русской жизни, трагичны, но в них есть красота трагического. В них есть романтическая прелесть, причиняющая нам одновременно и боль и наслаждение.
   В его творчестве есть целый ряд других образов, трагизм которых тем ужаснее, что в них нет очарования, они страшны и смешны в одно и то же время, они несчастны и пошлы, это отбросы, покрытые плесенью, жалкие поросли сточных ям.
   Всероссийский Иван, у которого изуродованы грубою силой не только челюсти, но и душа, и не только душа, а и все его избитое тело, так же пошл и так же ужасен, как поддерживаемые и скрываемые атмосферой мракобесия юбиляры и триумфаторы, эти построители храмов и домов, под фундаментом которых, как в средние века, для крепости зданий заложены трупы замученных людей. Рыдающий пьяный Зацепа, который, по слову князя Ивана,-
  
   На миллион согреша,
   На миллиарды тоскует,-
  
   и "христов мужичок" Федор Шкурин, и красноречивый Леонид, который взывает:
  
   О, господи, удвой желудок мой,
   Утрой гортань, учетвери мой разум,
   Дай ножницы такие изобресть,
   Чтоб целый мир остричь вплотную разом -
   Вот русская незыблемая честь,-
  
   все эти благородные фигуры живут - чудится, что они вот тут, между нами, и слова того же Леонида звучат горьким многолетним остроумием, когда он восклицает:
  
   Что за нелепость - крестьянин несеченый?
   Нечем тут хвастать, а лучше молчать:
  
  Темные пятна души изувеченной
  
   Русскому глупо скрывать.
  
   Неисчислимы орудья клеймящие.
   Если кого не коснулись они,
   Это - не Руси сыны настоящие,
   Это - уроды. Куда ни взгляни,
   Все под гребенку подстрижено,
   Сбито с прямого пути,
   Неотразимо обижено...
  
   Неотразимая обида, ощущение клеймящих орудий - вот ключ к поэзии Некрасова. Он за многих взял на себя великую тяжесть, он прошел сквозь строй и нарушил прозрачный мир поэтических настроений, чтобы сделаться криком, предупреждающим и грозящим. Жизнь его ранила, он умышленно углубил свою рану. Она причинила ему незабываемый шрам, он с умыслом поддерживал в этом шраме болезненную живучесть, чтобы помнить о тех, которые были и будут ранены вновь и вновь. Это - великое самоотвержение, потому что у каждого поэта есть неизбежное и вечное тяготение к области чисто личного, стремленье к красоте спокойной созерцательности. Такое стремление было и у Некрасова. Мы можем это видеть хотя бы из того, что в год своей смерти он написал знаменитое стихотворение "Баюшки-баю", где лучшие строки до поразительности близки нашей современной утонченной впечатлительности.
  
   ...Но перед ночью непробудной
   Я не один... Чу! голос чудный!
   То голос матери родной:
   "Пора с полуденного зноя,
   Пора, пора под сень покоя;
   Усни, усни, касатик мой!
   Прийми трудов венец желанный!
   Уж ты не раб - ты царь венчанный,
   Ничто не властно над тобой!
   Не страшен гроб, я с ним знакома;
   Не бойся молнии и грома,
   Не бойся цепи и бича,
   Не бойся яда и меча,
   Ни беззаконья, ни закона,
   Ни урагана, ни грозы,
   Ни человеческого стона,
   Ни человеческой слезы.
  
   Некрасов занимает равноправное место в ряду семи великих русских поэтов XIX века.
   Пушкин - наше солнце, он гармоническое все, кудесник русской речи и русских настроений, полнозвучный оркестр, в котором есть все инструменты.
   Лермонтов - звездная душа, родственная с тучами и бурями, тоскующий поэт, которому грезились воздушные океаны и с которым говорили демоны и ангелы.
   Тютчев - мудрец, проникший в слитные голоса стихий и впервые постигший ночной облик великого мирового хаоса.
   Фет - нежнейший певец неуловимых ощущений, воздушных, как края вечерних облаков, и странно-прозрачных, как тихие жуткие воды глубокого затона.
   Кольцов - воссоздатель народной песни, выразивший прелесть степных пространств.
   Баратынский - поэт душевного раздвоения, художник философских мгновений.
   Некрасов - первый посмевший создать музыку диссонансов и живопись уродства, он - многослитный возглас боли и негодования, мы с детства узнаем через него, что есть тюрьмы и больницы, чердаки и подвалы, он до сих пор говорит нам, что вот в эту самую минуту, когда мы здесь дышим, есть люди, которые - задыхаются.
  
  

Малое приношение

  
   Отдельные страны земли разъединены природой и людьми. Но есть мировая перекличка от страны к стране. Одна другой дарит свой красивый обычай, или верную мысль, или слово песни, или подвиг, пробуждающий души, самые разные, или манит к себе страна страну тем, что есть в ней особенно широкая река, особенно высокая гора, совершенно единственный особенный человек.
   Индусский поэт Калидаса четко сказал:
  

Великие умы, как горные вершины.

Горят издалека.

  
   И такое дальнее горенье превращает даль в близь, связуя одним восхищением разные страны, разные души.
   К числу таких горных вершин, которые не разъединяют, а связуют и над которыми не властны время и пространство, принадлежит благовестник русской речи, прозвучавшей во всем мире, Лев Толстой.
   Страна к стране посылает в веках вестника, чтобы страны не одичали в своей отъединенности,- такого глашатая, который говорит равно убедительно и своим родным, и всем чужим. Гекзаметры Гомера не поют ли до сих пор и в измененной Элладе, и в бледной Норвегии, и в ученой Германии, и в неопытной творческой грезе любого юноши, увидавшего во сне длиннопокровную Елену?
   И не читает ли "Дон-Кихота" и русский школьник, и судомойка в Аргентине, и надменный англичанин, полагающий, что лучше британского острова ничего нет на свете, и мало что читающий житель Испании, той страны, которая не только подарила Сервантесу самый звучный язык, но и посадила его в тюрьму?
   И не научил ли многому Лев Толстой французов, хотя у них есть Рабле и Руссо, Паскаль, Бальзак, Вилье де Лиль Адан и столько еще мыслителей и художников слова? Малый Васютка русской деревни, наклонившийся над сказкой "Чем люди живы", итальянская девушка, с бьющимся сердцем узнающая о судьбе Анны Карениной, русский сектант, упорный старик, вникающий в слова Толстого о правде и неправде жизни, японец, переделывающий на свой лад отягощенные гроздья цветов и ягод, возникшие в Ясной Поляне, индусский брамин, задумавшийся над мыслительными утверждениями великого русского старца,- не лучезарная ли это победа извечного человеческого духа над косным веществом, не высочайшая ли это вершина такой горы, где у подножья ютятся селенья, и девушка, мечтая о юноше, срывает цветы, а выше пересекаются грозные изломы, и уж не могут туда долететь бабочки, разве прошуршат, бросая тень, поседевшие крылья орла, а выше только снег и лед, а на самом верховном взнесенье - первый свет солнца, когда в долинах еще ночь, и - последнее замедленное зарево дневных сияний, когда давно уже в равнинах ночь.
   Народ, создавший Льва Толстого, как орел, смотрит на солнце прямо, не боясь ослепнуть. Через Достоевского и Льва Толстого, и только через них двоих из всех европейских художников повествующего слова, наше время посмотрело богу в глаза и сказало всему земному шару, что жизнь людей должна быть изменена по существу.
   На острове Яве есть величайший в мире буддийский храм Боро-Будур. Он давно полуразрушен землетрясением, этот исполинский храм Белых Будд, изваянные плиты которого, если бы их поставить вровень одну за другой, протянулись бы на версты. Но до сих пор туда приходят верные и дышат воскурения, и, молитвенно брошенные, лежат на камне цветы. В день памяти великого русского, возлюбившего любовь и самоотречение,- во имя новой жизни, которая не может не расцвесть,- придя из темноты и уходя в темноту, я оставляю на камне эти три-четыре малые мои цветка {В другом очерке К. Д. Бальмонт говорит о Толстом: "...одним взглядом, одним простым вопросом Лев Толстой умел, как исповедник, побудить к полной правде чужое сердце и заставить его мгновенно раскрыться. Видеть это лицо, полное внутреннего света, и не любить его - было нельзя. Слушать этот голос и не слышать полной правды внутреннего зрения - было невозможно".}.
  

Воробьеныш

  
   Говорят, что все познается по сравнению. Неверно это говорят. Потому что, когда мы любим в первый раз, мы любим без сравнения, и нет у нас тогда для сравнения никакой еще основы. А первая любовь бывает всегда лучшая, и мы познаем ее как лучшее, что может быть даровано и суждено человеку.
   А когда пройдет целая жизнь и много у нас в руках всяких сравнений - больше, чем хотелось бы иметь и знать,- мы, пробегая духовным нашим оглядом всю многоликость нашего опыта, все безмерное разнообразие виденного, видим и знаем, что да, мы были правы тогда, в нашем детстве или в нашей юности, решив, что наша первая любовь - лучшее, что может случиться.
   Первая любовь не непременно желанное лицо любимой, совсем не непременно девушка. Моя первая любовь - деревня, усадьба, где я родился и вырос. Моя первая любовь - насыщенное Солнцем, весеннее утро, и я сам, лет четырех, сидящий на родном балконе и любующийся душистыми большими кустами лиловой и белой сирени, вкруг которых вьются безмолвные бабочки, желтые, белые и красноватые, и реют и мелькают с непрерывным звоном пчелы, такие мохнатые и добрые, злые красивые осы с тонкими талиями, огромные полосатые шмели, которые совершенно торжественны, и пестрые мухи, непохожие на тех, что звенят о стекла окон в доме.
   Первый час моего сознания, долгий час, в одно слиявший мое утро, мое детство с Солнцем, с весной, с цветами, с деревьями, с золотисто-голубым воздухом, с мелькавшими веселыми живыми существами, которым хорошо и которых никто не трогает,- вот моя первая любовь.
   Она менялась, любовь, многократно и многоразно, в нее входило все больше ликов и все больше сложности, но она не изменялась, любовь, ибо любовь измениться не может по существу своему. Она меняет только свою степень и свои одежды. Любовь первая есть и последняя. Любовь одна.
   Сидя у своего парижского окна, я смотрю на серые стены домов, только что омывшихся дождем, вспоминаю великолепный стих где-то потерявшегося в пространстве моего друга Максимилиана Волошина: "В дождь Париж расцветает, точно серая роза", и, видя, что небо много выше крыш, и что оно, как в детстве моем, такое же голубое и неувядаемо-красивое, я тихонько думаю, что, пожалуй, душа моя всю жизнь питалась и сейчас насыщается тем первым утром, той первой любовью, выросшей из этого бессмертного утра способностью любить мир и живые существа и знать, как это в свой час узнал Магомет, что любоваться красотой - творить дело Божие.
   Я люблю деревню и не люблю город. Нет, это не так. Город я тоже люблю, но любовью мучительной, и она исчерпывается всегда в очень короткий срок. Если бы у меня была свобода выбора, я поселился бы опять в родной глуши или на берегу Океана. В родную глушь дорога отрезана надолго, быть может, навсегда. На берегу Океана снова очутиться легче, но, волей исторических обстоятельств, я нищ, и неукоснительная необходимость заставляет меня жить в городе, где есть хоть небольшие возможности заработка. Кто любит природу и живые существа, нечеловеческой жизнью живущие живые существа, тот всегда в городе томится, видя в нем мертвое сцепление камня и металла пыльное торжище, безмерный погост живых привидений. Непостижимо упорна преданность детских привычек. Если здесь, в Париже иногда, как будто чудом, я утром услышу, полупробужденный, звонкое пение петуха, я слышу этот звук, как благословение, как весть из мира, в котором только счастье и нет шатаний и колебаний, совершенно неизвестны сомнения. Но услышать петуха в Париже почти так же трудно, как услышать пение Жар-птицы. Легче услыхать страстные вопли кошки ночью, и даже этому звуку радуешься, как природному звуку, непохожему на свист локомотива, на грохот трамвая, на уродливые шумы других проезжающих экипажей. Живые существа исключены из городского обихода, или, если они возникают, то возникают в лике искаженном. Собака - в наморднике. Птица - в клетке.
   Мне было любопытно заметить собственное ощущение. Однажды как-то в нестерпимо жаркий июльский день я шел один по какой-то пустынной улице. Прохожих не было. Все спрятались от зноя, кто куда. Я шел, возвращаясь домой, после нудных бесполезных хлопот о чем-то, и эта пустынная улица мне скорее нравилась полным отсутствием людей на ней. Это уже походило на природу, весьма пустынную, конечно, но и пустыня хороша. Внезапно из одного отверстия, одного из тех, что зияют над скрытыми под улицей и тротуаром сточными трубами, выползла преогромная крыса, не торопясь прошлась около тротуара, по которому я шел, сажени две и скрылась в следующее отверстие. Видно, что мало у меня радостей от живых существ, живущих не по-человечески,- а также и от существ человеческих,- если даже этой безобразной крысе я обрадовался по-настоящему. Хоть бы поговорил с ней, если бы только умел. И вряд ли она бы мне сказала вещи, более глупые и более злые, чем кто-нибудь из человеков. Ведь язык глупости и злости среди людей всегда имел успех, а ныне предпочтен перед всеми человеческими наречиями.
   Кстати, о крысе и о злости. Здесь в Париже, однажды,- уже давно,- я видел такую сцену. Я жил тогда около храма Мадлэн, на улице Боаси-д'Англя, в небольшом отеле, расположенном на широком дворе за оградой, и каждое утро ходил в Национальную библиотеку, представляющую из себя столь изумительное книгохранилище, где душа может знать без конца счастье искупаться во всех морях и во всех эпохах. Выйдя раз из дверей для ежедневного своего похода, я задержался на дворе, увидев странную группу. Несколько людей, господа и ремесленники, стояли с видом ликующим и заинтересованным вокруг отельного гарсона, который одной рукой держал клетку с крысой, а другой держал за ошейник порывавшуюся из неволи небольшую собаку. Прежде чем я успел понять, в чем тут дело, гарсон приоткрыл дверцу клетки, вернее, западни. Крыса не хотела выходить. Он ее вытряхнул - она побежала. Тогда он спустил собачонку, и та в одно мгновение нагнала крысу, метким движением схватила ее как раз посредине спины и перехватила ей пополам спинной хребет, при громком хохоте и гоготанье этих собравшихся мерзавцев. Побледнев от негодования, я быстро подошел к ближайшему человеку и хотел ему сказать резкое слово. Но я увидел такую ликующую насмешку на таком наглом лице, что, сцепив зубы, молча пошел прочь. В тот день ни одно из умственных сокровищ Парижской библиотеки не могло сделать меня счастливим и ясным.
   Мне, конечно, не неизвестно, что крыса очень вредное животное, и, если ее уничтожают, это вполне естественно. Но делать из этого потребления такую мерзостную забаву, поистине же это занятие - мерзавческое.
   Я склонен думать, что женское сердце лучше мужского. Во всяком случае, другая маленькая сцена, которую недавно я видел здесь, недалеко от моей улицы, очень выразительна и годится для сравнения, хоть настаиваю, что не сравнение - путь познания.
   В начале лета я шел однажды утром по соседнему бульвару Пастэр. То было время, когда у многих птиц птенцы уже подросли и начали летать, перелетая с дерева на дерево. Труднее птенцам, еще неопытным, перелетать не с дерева на дерево, а с дерева наземь и обратно. Такой неопытный воробьеныш легко делается добычей злого мальчишки, или кошки, или мимо бегущей собаки. И когда я шел, именно такой неискушенный птенец-воробей пытался, попав на землю, очутиться опять на дереве, где встревоженно покрикивали старые воробей и воробьиха, и никак не мог достичь желаемого. Взлетев на половину должной высоты, он, трепеща слабыми крылышками, опускался или, точнее, падал наземь. Это увидела из противоположного небольшого кафе служанка. Может быть, впрочем, это была дочь хозяйки, и потому она решилась, не боясь потерять клиентов, заняться воробышком. Она выбежала из кафе, без труда поймала воробьеныша и посадила на нижнюю ветку ближайшего дерева. Мало толку. Опять он свалился - земля его притягивала. Девушка снова помогла пичуге: посадила на ветку немного повыше. К птенцу слетелись старые воробей и воробьиха и начали его по-воробьиному бранить и усовещевать. Девушка успокоилась, вернулась к своему кафе, но не вошла в него, а стоя около входа, продолжала с неотступной заботливостью смотреть на дерево, выжидая, что будет дальше. Дальше произошло странное и прекрасное, настолько прекрасное, что позабыть это мудрено. Воробышек снова слетел, а слетев, перелетел на самую середину улицы и победно уселся на мостовой. В это время бешено несущийся автомобиль стал быстро приближаться к тому месту, где сидел воробьеныш. Было видно, что он как раз левым колесом, более далеким от кафе, раздавит птицу. Вдруг - скорее, чем можно сказать "раз, два, три",- девушка, видевшая все это так же, как я, неподвижно стоявший на бульваре, отделилась от порога кафе с такой стремительностью, как будто она оттолкнулась от своего дома, и, пробежав перед самым автомобилем, уже вот-вот набегавшим, схватила воробышка и спасла его.
   Он был спасен, этот избранный воробышек, и пущен в какой-то сад. Но то, что эта девушка не очутилась под автомобилем, я считаю безусловным чудом. И когда через минуту я прошел вплоть около этого кафе, я увидел, что теперь уже не старые воробей и воробьиха бранят и усовещевают воробьеныша, а взрослая дама и несколько посетителей кафе взволнованно говорят что-то девушке, которая стояла смущенная и счастливая.
   Пока я пишу, мне приходит в голову, что я ни разу после этого маленького события не зашел в кафе и не попытался увидеть эту девушку и что-нибудь сказать ей. Но скажите мне на милость, что бы я ей мог сказать? Я сказал бы: "Если б я был не нищим поэтом, а богатым сеньором, я бы подарил вам прекрасный замок с большим садом и подарил бы вам одновременно сто клеток с разными птицами. В самый солнечный день, когда цветут розы, от которых бы падала розовая тень на ваше лицо, мы с вами вместе целый день выпускали бы из клеток птиц на волю. А когда настала бы ночь, в наш сад стали бы с неба падать звезды". И девушка, конечно, ответила бы: "Мосье хочет белого вина или красного?" И, быть может лукаво улыбнувшись, она сказала бы еще с расстановкой: "Или, может быть, мосье уже выпил довольно?"
   Нет, я не буду искать случая испортить красиво совершившееся. В прекрасных событиях хороша некоторая незаконченность.
   И пока я пишу, уже настала ночь. Звезды не падают в мой сад - у меня больше нет сада. Но в расщелинах старого соседнего дома острым голосом поет сверчок, а в соседнем чужом саду голосом более мерным и умягченным поют цикады. Мне хорошо от этих звуков: они мне говорят, что жизнь еще не кончилась, что есть еще в мире существа, у которых нет сомнений и которым весело дышать и бросать свой голос в пространство.
   Я смотрю на небо. Звезды разбросались. Звездный олень поднял свои рога и ведет мою мысль к Северу. Да пошлет Судьба той стране, которая дала мне жизнь, многотравные луга, плодородные нивы, счастливых людей, правдивые дни, несчетные стада коров с тяжелым выменем, звонкие табуны коней, что всегда так красивы были в России... "Это будет",- отвечает мне одна звезда, которой захотелось упасть с неба на землю.
  
  

Примечания

  
   Звездный вестник (стр. 206). Страхов Н. Н. (1828-1896) - русский критик и философ, автор статей о Пушкине, друг Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского. Гафиз (Хафиз) - великий персидский поэт, жил в XIV веке.
  
   Малое приношение (стр. 212). Рабле, Франсуа (1492-1553) - великий французский писатель, автор романа "Гаргантюа и Пантагрюэль". Руссо, Жан-Жак (1712-1778) - знаменитый французский писатель и философ. Паскаль, Блез (1623-1662) - французский религиозный мыслитель, писатель, математик и физик. Вилье де Аиль Адан (1838-1889) - французский писатель.
  
   Воробьеныш (стр. 221). Волошин М. А. (1847-1932) - русский поэт, с 1917 г. постоянно жил в Коктебеле (Восточный Крым).
  
  

Другие авторы
  • Негри Ада
  • Галахов Алексей Дмитриевич
  • Трубецкой Евгений Николаевич
  • Первухин Михаил Константинович
  • Коковцев Д.
  • Достоевский Михаил Михайлович
  • Грин Александр
  • Черемнов Александр Сергеевич
  • Высоцкий Владимир А.
  • Дмитриев Василий Васильевич
  • Другие произведения
  • Муравьев-Апостол Иван Матвеевич - Рецензия на книгу:
  • Дуроп Александр Христианович - Казак на родине. Романс
  • Воровский Вацлав Вацлавович - В кривом зеркале
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Желтый уголь
  • Вестник_Европы - Первое путешествие Россиян около Света
  • Фонвизин Денис Иванович - Лисица-Кознодей
  • Бычков Афанасий Федорович - В сумерках. Рассказы и очерки Н. Чехова. Спб., 1887 г.
  • Врангель Фердинанд Петрович - Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю
  • Фет Афанасий Афанасьевич - Стихотворения
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Зеленое кольцо
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (30.11.2012)
    Просмотров: 457 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа