Главная » Книги

Андреев Леонид Николаевич - И. Ф. Анненский. Иуда (Иуда, новый символ)

Андреев Леонид Николаевич - И. Ф. Анненский. Иуда (Иуда, новый символ)


L>

    И. Ф. Анненский. Иуда

--------------------------------------
  Серия "Литературные памятники" Иннокентий Ф.Анненский, М., "Наука", 1979
  OCR Бычков М.Н. --------------------------------------
  
  
   Статья из "Второй книги отражений", 1909 г.

    Иуда, новый символ

    I. ОБАЯНИЕ ДОСТОЕВСКОГО

  Леонид Андреев принадлежит к поколению, воспитанному на Достоевском. Не на том Достоевском, которого когда-то ссылали в Сибирь, а потом держал в кабале Катков {1} и на которого можно было сердиться за "Бесов" или "Дневник писателя", - а на другом, отошедшем ввысь и давно уже лучезарном поэте нашей совести.
  Русский писатель, если только тянет его к себе бездна души, не может более уйти от обаяния карамазовщины, как некуда в пустом доме уйти мне от лунного лика и от своей черной тени, зараз и жуткой и комичной.
  Описания у Леонида Андреева почти всегда кажутся экзотическими. Это зависит от его манеры писать и своеобразного отношения к жизни: природы.
  Сцена тоже избаловала его своими эффектами. Но в сущности новому Иуде нечего делать ни с Иудеей, ни с Галилеей. Стоит пробежать несколько страниц из Юшкевича, чтобы почувствовать, что герой новой повести никогда не читал и Великой книги {2}. Эта одинокая душа не знала вчерашнего дня, и если за нею были века, то они ушли целиком лишь на то, что жалобно стонущий ветер гонял ее по степям, как перекати-поле.
  Тоска и стихийность Иуды слишком понятны и близки нам, чтобы искать их на Мертвом море, а силу для жизни он черпал не из обетования, а лишь из своей, т. е. нашей же, бог весть откуда налетевшей мечты, уродливо повлекшей за собою у Иуды предательство.
  Я говорю, конечно, лишь о концепции Леонида Андреева, а не о библейском или историческом лице, о котором не стоит и рассуждать по поводу измышлений художника.
  Но преступник, в котором слились мечтатель и мученик, поруганная и изуродованная жизнью любовь, с которой даже смерть не может снять личину ненависти; месть и предательство, которые неотступно молят о чуде и ненасытимо жаждут собственного посрамления, это ли не тот я, которого когда-то учил нас видеть и прощать в других Достоевский?
  По природе своего таланта Леонид Андреев лишь изображает то, что Достоевский рассказывал, и внутренний человек заменен у него подобным ему, но внешним; но тем значительнее выходит в повести портрет Иуды:
  Одна сторона его [лица] с черным, остро высматривающим глазом, была живая, подвижная, охотно собиравшаяся в многочисленные кривые морщинки. На Другой же не было морщин, и была она мертвенно-гладкая, плоская и застывшая; и хотя по величине она равнялась первой, но казалась огромной от широко открытого слепого глаза. Покрытый белесой мутью, не смыкающийся ни ночью ни днем, он одинаково встречал и свет и тьму; но оттого ли, что рядом с ним был живой и хитрый товарищ, не верилось в его полную слепоту.
  Вы видите, что это не столько живописное внешнее выражение, сколько моментальный снимок, сделанный с "внутреннего человека" в тот миг, когда процесс разлада дошел в нем до мучительного безобразия.
  Но уже Достоевский и не раз объяснял нам, как в одном гнездилище могут совмещаться обе иудины натуры; и ядовито-колющая и мучительно-раздавленная. Сначала жуткое содружество это было указано нам в человеке из подполья, потом перед нами прошел Фома Опискин, самодур и вчерашний шут, истязатель и страстотерпец, и, наконец, сын Федора Павловича Карамазова и Елизаветы Смердящей олицетворил собой весь ужас той душевной неслитости, которая обрекла на предательство и нового Иуду.
  Загадка "двух личин", которую Леонид Андреев, даже не пробуя решать, так великолепно иллюстрировал, волновала Достоевского всю жизнь.
  Это она-то и создала под его пером и вечного мужа {3}, и отца Илюшечки {4}, и Лебядкина {5}, и Ипполита Терентьева {6}. Не только общая характеристика, но и обрисовка действий андреевского Иуды сильно напоминает нам Достоевского. Смесь шута и самодура, этих столь определительных типов нашей натуры, выражалась в его поэзии двояко: в моменте активном, - давая выверт, а в пассивном - надрыв.
  Вспомните Порфирия и его игру с Раскольниковым: например, подготовленный им "сюрпризик" {7}. В таком же роде был и фокус-покус штабс-капитана Снегирева с деньгами Алеши Карамазова {8}; вывертом является бескапсюльный пистолет Ипполита Терентьева {9}, вывертом - бритва в дрожащих пальцах Трусоцкого {10}, который никогда не убьет; таковы же бегство Настасьи Филипповны из-под венца и предсмертная записка Кириллова. Но верхушку в этом роде составляет бешеный выпад того же Кириллова, когда за минуту до смерти он вонзает зубы в мизинец Петра Верховенского {11}.
  Надрыв является у Достоевского то как реакция против бунта, выверта, фокуса, то отдельно от них.
  Надрыв - это пьяные слезы Мармеладова; надрыв мелькает и в тоскливой побежке спущенного с лестницы Голядкина, и на мокром лице Снегирева, когда с торжеством и испугом оглядывается он на следы своего неожиданного бунта. И наконец надрывом звучат равно: и первое мучительное ты, обращенное Сонечкой к Раскольникову, и истерика человека из подполья с ее эротическим разрешением.
  По-моему, не только нельзя понять андреевского Иуды, но нельзя на минуту даже поверить, что Иуда - точно человек, а не сплошное риторство, если не толковать его себе именно в этих схемах мысли Достоевского: выверт и надрыв.
  Возьмите только извивающуюся лживость Иуды и его ненасытную жажду дурачить людей. Разве не кажется вам, когда их то пропускают сквозь себя прозрачные глаза Фомы, то вбирает в себя этот однозвучно-громкий и одноцветно-яркий Петр, что вы не раз уже видели Иуду и у Достоевского, хотя в более скромном и бытовом обличье. Не так ли дурачил Мышкина припадавший к нему Лебедев, или Димитрия и монахов старый Карамазов, или, наконец, Павел Павлович Трусоцкий великолепного Вельчанинова {12}?
  А когда Иуда мечтает о дружбе с лучшими и высшими и под покровом ночи надрывается над своей отвергнутой любовью, не вспоминаются ли вам, и с особой назойливостью даже, опять-таки выстраданные Достоевским идиллические и всхлипывающие мечтаньица его замухрышки, размякшего бессонной ночью в жарком одиночестве своего подполья?

    II. ИСКУССТВО ЛЕОНИДА АНДРЕЕВА

  Но Леонид Андреев и не может и не хочет быть вторым Достоевским. Его рано отравили другие сны.
  Он боится судить, потому что ему велели не прощать, а он чувствует, что, начни он судить, и какая-то сила поднимется в нем и заставит и простить и оправдать.
  Но Леонид Андреев и заговорил-то, лишь полюбив то, чего Достоевский никогда не замечал, - полюбив природу не-я, и исполнив это не-я мистической жизни. Как от остроглазого страшилища бежал когда-то Достоевский от красоты. Недаром Свидригайлов так пугал его своей масочной, отвратительной красивостью. И вспомните только, чем были для Достоевского чары Грушеньки, на которую смотрят оба Карамазова, или красота Настасьи Филипповны, обнажившая в князе Мышкине больного идиота, наконец, обаяние Ставрогина, которое сеяло вокруг себя только позор и несчастия и так страшно окончилось намыленным шнурком.
  У Андреева, наоборот: вся трагедия Иуды заключена, как в зерне, в его безобразии. А рядом с этим красоту, пускай всепокоряющую и единственную, видит Леонид Андреев там, где столько вер и вдохновений упивалось и упивается безмерностью добра и правды.
  Достоевского интересовал только грех, его волновало одно только "как ты смеешь!", и он хищно следил за путями совести, уча нас распутывать самые сложные узлы страстей и интересов. Это и сделало Достоевского великим повествователем, потому что только серьезный и даже намеренно некрасивый рассказ может научить нас разбираться в волнующем хаосе жизни, призванной к ответу.
  Но что сделал бы со схемами обвинительного акта, или покаянной молитвы, или даже страстной исповеди Леонид Андреев, если его замучили контуры, светотени, контрасты, сгущения теней и беспокойные пятна? Жизнь души мыслится им чаще всего в тех формах, в которые отлилась окружающая ее природа. Иногда у Андреева не различить даже камень от человека; но это вовсе не артистическая причуда, а вполне правдивое и серьезное изображение того, что и мы можем иногда почувствовать.
  Сила Леонида Андреева в его контурных сценах. Вот, например, одна из этих "не наших" силуэтных жизней.
  Речь идет о камне.
  Тяжелый, он ударялся коротко и тупо и на мгновение задумывался, потом нерешительно делал первый скачок - и с каждым прикосновением к земле, беря от нее быстроту и крепость, становился легкий, свирепый, всесокрушающий. Уже не прыгал, а летел он с оскаленными зубами, и воздух, свистя, пропускал его тупую, круглую тушу. Вот край - плавным, последним движением взмывал кверху и спокойно, в тяжелой задумчивости округло летел вниз, на дно невидной пропасти.
  А вот рядом, тут же, силуэты людей, даже более - силуэты индивидуальностей:
  Бросив свой камень, Петр откидывался назад и так следил за его падением, - Иуда же наклонялся вперед, выгибался и простирал длинные шевелящиеся руки, точно сам хотел улететь за камнем.
  У Леонида Андреева нет анализов. Его мысли, как больные сны, выпуклы: иногда они даже давят, принимая вид физической работы.
  Вот в доме Лазаря, стоя в дверях, Иуда заслушался Учителя. Обаяние Иисуса становится для него столь непосильно ярким, что мысль о предательстве, уже не отклонимом, с этого часа начинает в его душе свою про- клятую постройку.
  Иуда забрал в железные пальцы всю душу и в необъятном мраке ее, молча, начал строить что-то огромное. Медленно, в глубокой тьме, он поднимал какие-то громады, подобные горам, и плавно накладывал одна на другую; и снова поднимал и снова накладывал; и что-то росло во мраке, ширилось беззвучно, раздвигало границы. Вот куполом почувствовал он голову свою, и в непроглядном мраке его продолжало расти, огромное, и кто-то молча работал: поднимал громады, подобные горам, накладывал одну на другую, и снова поднимал...
  Чтобы этот кошмар не раздавил Иуды, художник разрешает его тут же прелестью непосредственной жизни, хотя мысль и ее таинственно преображает в будущее:
  "И нежно звучали где-то далекие и призрачные слова".
  В "Иуде" мало красок. Но тем поразительнее эффекты его выжженностей и обугленностей.
  И, когда мы забываемся вместе с ним в каменистом овраге, под тихое западание ночи, нас бесконечно тешит мысль, что одиночества, которого мы так боимся, в сущности, нет, потому что я и не-я, хотя бы в мечте художника, но могут сливаться бесследно.
  И впереди его, и сзади, и со всех сторон поднимались стены оврага, острой линией обрезая края синего неба; и всюду, впиваясь в землю, высились огромные серые камни - словно прошел здесь когда-то каменный дождь и в бесконечной думе застыли его тяжелые капли. И на опрокинутый, обрубленный череп похож был этот дико-пустынный овраг, и каждый камень в нем был, как застывшая мысль, и их было много, и все они думали - тяжело, безгранично, упорно.
  Повесть Леонида Андреева насыщена и контрастами, но контрасты эти - только ощутимые, и возникают они непосредственно и даже неизбежно в плывущих дымах его фантазии.
  Фома и Иуда глядят; Иуда дружит с Магдалиной; Иуда кланяется перед розовым затылком Анны...
  И сколько их еще более характерных!.. И нет между ними ни логических противоположностей, ни риторских антитез. Зато часто они - лишь безумное или нелепое, иногда даже кощунственное сцепление голосов, жестов, мук, наименее гармонирующих друг с другом.
  А прозрачны они до того, что сквозь них не утаится никогда и душа поэта с ее укором и ужасом.

    III. ЗАРОЖДЕНИЕ ИУДЫ

  Творчество, которое живет приливом непосредственных впечатлений, пользуется обыкновенно одним из следующих двух приемов. Или поэт, точно оберегая мой ум от всякой неожиданности, дает ему только знакомое и привычное. Или же, наоборот, то и дело руша привычные для нас схемы, он тешит меня небывалой группировкой впечатлений и самым неожиданным разобщением содружеств, которые ежедневность и, может быть, даже наследственность приучили меня считать особенно прочными. Летом, в пыльное после обеда <время> с площадки вагона я смотрю на следы внезапно налетевшего дождя; и все, что было черно, становится тогда чернее, а что было зелено - еще зеленее.
  А вот босая работница, ступая уверенно и быстро, несет через барский двор на кухню петуха, головою назад и плотно зажав его под мышку.
  Я пересказал два случайно припомнившихся мне изображения из "Воскресения" Л. Толстого. Отчего эти обычнейшие из схем в словах художника стали прекрасными? Кажется, Толстой только и сделал, что лаком покрыл кусочек пошлейшего из миров, а между тем для меня это уже не только особый мир, но и мой мир, - мало того, это - самая подлинная часть того мира, который нельзя было ни создать, ни понять, ни любить, если бы меня не было на свете.
  Теперь откроем "Иуду".
  Затолклись, захлопали, застучали другие голоса - точно развязал кто-то мешок с живыми, звонкими голосами, и они попадали оттуда на землю, по одному, по два, целой кучей. Это говорили ученики. И покрывая их всех, стукаясь о деревья, о стены, падая на самого себя, загремел решительный и властный голос Петра.
  Вот Иуда смотрит в окно караульни на поругание Учителя:
  Поднялся сильный хохот, и Иуда так же улыбнулся - точно чья-то сильная рука разодрала ему рот. Это был обманут рот Иуды.
  Вот Иуда перед распятым:
  ...какое подлое сердце у Иуды! Он держит его рукою, а оно кричит: осанна, так громко, что вот услышат все. Он прижимает его к земле, а оно кричит: осанна, осанна!
  Здесь перед нами прием творчества, как раз обратный тому, которым мы любуемся у Толстого. Андреев не бережет, а напротив, с особой радостью рушит привычности, а взамен заставляет меня искать в мире новых сцеплений и слитий, наподобие тех, которые так прихотливо слагаются вокруг меня вечером из отовсюду нахлынувших теней.
  Иуда весь создан из разрушенных привычностей и не слитых даже, а только уродливо сцепившихся впечатлений. Оба глаза, обе половины лица живут у Иуды по-своему, рука его давит к земле сердце, а чья-то другая рука разжимает в улыбку его обманутый рот. Когда Иуда движется, у него будто целый десяток ног, а ночью мятежные сны, чудовищные грезы и безумные видения на части раздирают его бугроватый череп.
  Слушая Христа, Иуда забрал в железные пальцы всю душу, а внезапно вырванный из задумчивости приливом тревоги, восторга и ожидания, он
  вздрогнул <...> от испуга, и все у него: глаза, руки и ноги, точно побежало в разные стороны - как у животного, которое внезапно увидело над собою глаза человека.
  Но еще страшнее любовь Иуды, о которой пророчит уродливая жадность осьминога:
  огромные глаза, десятки жадных щупальцев, притворное спокойствие - и раз! - обнял, облил, раздавил и высосал, ни разу не моргнувши огромными глазами.
  И поистине страшен Иуда при первом появлении своем из небытия, из одной возможности.
  Эта грязная волосатая нагота, эти мокрые поцелуи и липкие объятия, эта серая груда тела, из которой в тревожных сумерках вдруг высунутся и побегут куда-то руки и ноги, эти мысли-камни в затылке и, наконец, это молчание, столь безнадежно глухое и не отзывчивое, что перед ним казалась бы правдою и светом самая ложь, сказанная человеческим языком, - все эти животности, часто не только не оскорбительные, но даже не приметные для нашего тупого или рассеянного восприятия, накопляясь в нежной душе художника, создали там муку, безобразие и неразрешимость Иуды, т. е. нашу муку, наше безобразие и нашу неразрешимость.
  
  
  
  
   ----

    ПРИМЕЧАНИЯ

    ИУДА

  Впервые: 2 КО, с. 45-54. Автограф: ЦГАЛИ, ф. 6, оп. 1, ед. хр. 147 ("Новый Иуда") и ед. хр. 148 ("Иуда Искариот и другие"). Ед. хр. 148 не имеет значительных разночтений с ед, хр. 147. Ед. хр. 146 - список статьи с поправками автора, не имеющий разночтений с опубликованным текстом статьи. Печатается по тексту книги.
  Цитаты проверены по изд.: Андреев Л. Собр. соч. [СПб.], "Шиповник", 1909, т. 5.
  1 Катков - см. прим. 3, с. 593.
  2 Стоит пробежать несколько страниц из Юшкевича... не читал и Великой книги. - Юшкевич Семен Соломонович (1868-1927) - писатель, драматург, постоянный автор горьковских сборников "Знание". После Октября - в эмиграции. Великая книга - Библия.
  3 "Вечный муж" - рассказ Достоевского.
  4 ...отца Илюшечки... - т. е. штабс-капитана Снегирева ("Братья Карамазовы").
  5 Лебядкин - см. роман Достоевского "Бесы".
  6 Ипполит Терентъев - см. роман Достоевского "Идиот".
  7 Вспомните Порфирия и ... подготовленный им "сюрпризик". - Порфирий Петрович - пристав следственных дел в романе "Преступление и наказание" - вовлекает Раскольникова в психологическую игру и, обещая показать некий "сюрпризик", дает понять, что ему известно об убийстве старухи-процентщицы нечто такое, о чем он до поры до времени умалчивает. "Сюрпризиком" оказывается мещанин, подозревающий Раскольникова в убийстве. Во время допроса Раскольникова он сидит за ширмой у Порфирия Петровича.
  8 ...фокус-покус штабс-капитана Снегирева с деньгами Алеши Карамазова... - Эпизод из романа "Братья Карамазовы", в котором Снегирев топчет деньги, предложенные ему Алешей (2, VII).
  9 ...бескапсюльный пистолет Ипполита Терентъева... - эпизод из романа "Идиот" (3, VII). В пистолете, которым пытается застрелиться Ипполит, нет капсюля.
  10 ...бритва в дрожащих пальцах Трусоцкого... - Эпизод из рассказа Достоевского "Вечный муж" (гл. XV).
  11 Предсмертная записка Кириллова... выпад того же Кириллова, когда ... он вонзает зубы в мизинец Петра Верховенского. - Эпизоды из романа "Бесы" (3, II). Записка Кириллова о том, что он застрелился по своей воле и якобы убил за предательство Шатова, была продиктована ему Петром Верховенским.
  12 Вельчанинов - см. рассказ Достоевского "Вечный муж".

Категория: Книги | Добавил: Armush (30.11.2012)
Просмотров: 281 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа